Я отодвинул.

— Грязно, — сказала бордовая. — Неприятно. Но, по‑моему… работает.

— Они не друзья, — пожал я плечами. — Им не надо нравиться. Им надо быть выгодными.

Последняя папка была… странной.

«Для нас».

Тонкая. Пара листов.

— Это что? — спросила повариха.

— Это то, что мы повесим в зале, — ответил я. — До их приезда. Чтобы все знали, на что мы сами согласны. И на что — нет.

Там было копией из нашего списка:

«Дом Райхеров на весеннем круге не согласится:

— отдать башню,

— отдать опорные дома,

— отдать ядро людей как товар,

— выдать наследницу в залог или брак без своего решения,

— подписать договор, по которому за Дом решают только Нордвальды и храм без воли самого Дома».

Внизу — место для подписей.

— Это… — старший страж нахмурился. — Мы сами себе клятву пишем?

— Не клятву, — поправил я. — Напоминание. Чтобы в тот момент, когда уставшие люди в этом зале будут смотреть на волков, на храм и на королевского писаря, они уже однажды ответили себе на этот вопрос. Не впервые.

— Ты всерьёз думаешь, что бумага тут удержит? — спросил мастер.

— Нет, — честно сказал я. — Думаю, что удержит стыд. Когда рука потянется подписать лишнее, и перед глазами всплывёт: «я уже ставил подпись под другим».

Лотар молчал. Потом потянулся, взял перо.

— Я подпишу, — сказал он. — Первым.

Поставил свою вязь внизу.

За ним — бордовая. Коротко, чётко.

Элия — медленнее. Но рука не дрогнула.

Райн — угловато.

Повариха — криво, но разборчиво.

Мастер каменоломни — как будто ставил клеймо на камне.

Старшие — каждый своей рукой.

Марэн не подходил.

— Ты не с нами? — спросила бордовая.

— Я — свидетель, — ответил он. — Мне нельзя ставить подпись под тем, что я потом должен буду оценивать. Но… — он на секунду сомкнул пальцы на краю листа. — Я это видел.

Иногда этого достаточно.

Вечером во дворе было холодно. Но народу — много.

Мы вывесили два листа.

Старый — с фразой: «ПОКА ДОГОВОР НЕ ПОДПИСАН…»

И новый — с нашим внутренним «не отдадим».

Люди читали. Медленно. Кто‑то вслух, помогая тем, кто не мог. Кто‑то шепотом.

— Они правда не отдадут башню? — спросил мальчишка‑конюх у поварихи.

— Пока я жива — нет, — рявкнула она. Потом махнула в сторону листа. — Видал? Я там тоже расписалась. Значит, если попытаются — я первая пойду бить кастрюлей по головам.

В углу стражники переглянулись.

— «Опорные дома не отдадим», — прочитал один. — Это и про заставу у каменоломни?

— Про все, — ответил Райн, проходя мимо. — Если начнут резать по ним — это будет уже не переговоры. Это будет резня.

— А если король скажет… — начал второй.

— Король скажет много чего, — перебил его Райн. — Вопрос, что мы скажем в ответ.

Я стоял у лестницы, слушал. В груди — странное ощущение: как будто кто‑то стягивает Дом ремнём, чтобы он не рассыпался по дороге.

— Ты сделал из них соавторов, — тихо сказал Марэн, появляясь рядом.

— Они и так всегда были, — ответил я. — Просто раньше — молчаливыми. Теперь — с подписями.

Он посмотрел на белые тряпки на стене, на чернила, на лица.

— Знаешь, что самое неприятное в твоем пакете документов на выживание? — спросил.

— Что? — повернулся я.

— Теперь, если Дом всё равно ляжет под Нордвальдов, — сказал он, — вы уже не сможете сказать: «нас никто не спрашивал».

Я усмехнулся.

— Да, — ответил. — Это и есть цена взрослости.

Он кивнул. Без улыбки.

— Тогда остаётся одно, — добавил он.

— Что?

— Дожить до этого круга и посмотреть, хватит ли у вас наглости сказать «нет» там, где вы сегодня это написали.

— Наглости хватит, — пожал я плечами. — Посмотрим, хватит ли сил.

Весна медленно просачивалась в щели между камнями.

По тракту ползли повозки — где‑то там, за лесом, уже собирались волки, храмовые и тот самый королевский писарь, который любил аккуратные галочки в реестрах.

У нас была башня. Пара фраз на тряпке. Папка, набитая бумажным отчаянием.

И Дом, который впервые за долгое время заранее решил, что он не отдаст.

Иногда этого оказывалось чертовски много. И чертовски мало. Одновременно.

Ночь перед приездом первых гостей была странно тихой.

Не той тишиной, когда всё вымерло. Другой. Как перед выстрелом, когда палец уже на спуске, но ещё не нажал.

В узле — ни одного свежего свитка. В коридорах — шорохи, голоса, стук ведер. Живой Дом, который делает вид, что у него обычный день.

Я сидел в башне, разбирая в десятый раз одну и ту же папку. Просто чтобы не полезть в стену головой.

Снизу, из двора, долетело:

— Чего уставился? Читай давай.

Голос поварихи. Её всегда слышно.

Я выглянул.

Возле стены, под нашими двумя тряпками, стояли двое. Тот самый конюх‑мальчишка и седой страж, который уже три зимы говорил «я до весны не доживу» и почему‑то доживал.

Мальчишка вслух, по слогам, но уверенно читал:

— «Дом Райхеров на весеннем круге не согласится…»

— Громче, — рявкнула повариха. — Ты не мне читаешь. Себе читай.

Он громче:

— «…отдать башню, отдать опорные дома, отдать ядро людей как товар…»

Седой хмыкнул.

— Товар, — сказал. — Слыхал я, как так говорили. В чужом Доме. Потом там портки сушили на том месте, где до этого людей меняли.

— Вот, — удовлетворённо отрезала повариха. — Чтобы у нас так не было — запоминайте. Если завтра наверху начнут мяться — я вас самих этими листами по башке охаживать буду.

Кто‑то засмеялся. Нервно. Но смех — тоже звук жизни.

Я отступил от окна. Стало чуть легче.

— Ты их приучаешь к мысли, что выбор — их, — сказал Марэн, не отрываясь от своих свитков. — Это опасно.

— Для кого? — спросил я.

— Для всех, кто привык, что выбор — наверху, — ответил он. — Включая храм.

— А альтернатива какая? — пожал я плечами. — «Сидите тихо, мы всё решим» мы уже пробовали. Результат висит сейчас на нашей шее в виде волчьей лапы.

Он задумчиво щёлкнул ногтем по краю стола.

— Ты понимаешь, — сказал он, — что, если Дом всё‑таки согнётся, именно эти люди будут ненавидеть не только Нордвальдов. Тебя — тоже. За то, что показал им возможность, которой они не воспользовались.

— Знаю, — ответил я. — Отличный бонус. Но лучше пусть ненавидят за попытку, чем за заранее сданные полномочия.

— Ты мазохист, — подвёл итоги он.

— Я системный администратор живого трупа, — уточнил я. — Работа такая.

Под утро пришёл Кари.

Сам. Мокрый по колено, грязь на плаще, дыхание — как у лошади после подъёма.

— Утро доброе, — бросил он стражникам у ворот.

— Оно пока никакое, — ответил один. — Смотри, не испорть.

Я спустился навстречу. Он, увидев меня, только мотнул головой:

— Ведут.

— Сколько? — сразу.

— Пока ладно, — он сгреб волосы назад, — не все. Передовой хвост. Пятнадцать‑двадцать верховых. С ними — обоз. Флажки храмовые есть. Королевских не вижу. Волчьи — да.

— Когда будут? — вмешался Райн, вынырнув из‑под арки, как из‑под камня.

— Если не станут по лесу ссать, — к обеду, — ответил Кари. — Они не торопятся. Им нравится, когда их боятся заранее.

Я кивнул.

— Отдохнуть успеешь? — спросил.

— А зачем? — он усмехнулся. — Мне всё равно у ворот торчать. Смотреть, как ваши с теми гавкаются.

— Тогда жри, — повариха уже сунула ему в руки ломоть хлеба и кружку. — И не делай вид, что ты железный.

Кари взял, даже спасибо не сказал, просто кивнул. Уважение между выживающими — молчаливое.