Воин удовлетворённо хмыкнул наблюдая за её трапезой, после спокойно вернулся к костру. Вечером шурахи сняли с неё верёвки на время еды, а после снова связали — но спереди, а не за спиной, так, чтобы руки можно было согнуть в локтях.

На вторую ночь, когда похолодало, ей бросили шкуру — воняющую чужим потом, но всё же шкуру, а не оставили лежать на голой земле. Малка уже поняла, что похитители не просто зналикто она, а скорее всего именно она и была их целью охоты.

Пусть не понимала их языка, каркающего, рваного, полного гортанных смычек, но начинала различать интонации. Приказы отличались от вопросов. Раздражение — от того особого, придушенного тона, каким шурахи, судя по всему, обсуждали то, чего сами не понимали до конца. Этим тоном они говорили о ней. Часто. Оглядываясь через плечо, понижая голос, будто боялись, что она может пожаловаться кому-то незримому, кто их услышит.

На третий день дорога пошла через каменистые распадки, где под ногами хрустела щебёнка, а воздух пах серой и мокрым мхом. Идти стало тяжелее, и Малка не раз спотыкалась, стёртые следки не спасали ноги, те горели при каждом шаге. Один раз она упала на колени и осталась лежать дольше, чем следовало, — просто потому, что подняться не было сил. Никто не ударил её, чтобы заставить встать. Высокий воин, шедший впереди, обернулся, что-то произнёс — резко, но не зло, — и колонна остановилась. Ей дали время отдышаться. Дали ещё воды. И только потом её подняли — за плечи, не за волосы, — и повели дальше уже медленнее.

К концу третьего дня Малка поняла, что её боятся трогать, боятся навредить. Не потому, что жалеют. Потому, что каждый удар, каждая царапина на ней самой была для них чем-то вроде риска — как если бы она оказалась не просто пленницей, а сосудом, который лучше было донести целым. Единственным объяснением этой странности был Дух, точнее шурахи знали кто он и знали кто она, понимали что она связана с духом и это вселяло в нее некоторую надежду на спасение. Ведь спас же он их с Солой, да не единожды. О ином исходе ей не хотелось и думать.

На четвёртый день, когда впереди замаячили первые следы человеческого жилья — обглоданные кости вдоль тропы, обрывки старых силков, вырезанные на стволах знаки, — высокий воин остановил колонну у очередного родника и быстро осмотрел Малку в закатном свете, будто прикидывал, в каком виде её лучше привести к тем, кто ждал впереди. Он отвязал от пояса кусок ткани, темной, пропахшей дымом, и молча кинул ей — указав жестом на ручей, значение которого не требовало перевода: приведи себя в порядок.

Малка стёрла с лица засохшую грязь и пот дрожащими руками, глядя на воина исподлобья. Тот не смотрел на неё с прежним звериным весельем. Он смотрел так, как смотрит человек, которому поручили доставить нечто важное в целости, и который лишь теперь, в конце пути, позволил себе выдохнуть.

Он что-то буркнул — коротко, вроде команды — и они снова тронулись в путь.

Наверное, потом она смогла бы примерно понять, куда идти, чтобы вернуться.

Хотя полной уверенности в этом не было.

Когда солнце склонилось к закату, навстречу им стали попадаться другие шурахи.

Сначала один — размалёванный, с копьём, вышедший из кустов так бесшумно, что Малка даже вздрогнула. Потом ещё двое. Потом целая группа, тащившая связку освежованных звериных туш. С каждым новым шагом их становилось всё больше.

Лес вокруг менялся. Он больше не казался диким. На ветках висели костяные подвески. Между деревьями попадались натянутые ремни с пучками перьев и белыми звериными и человеческими черепами на кольях. У некоторых стволов были вырезаны непонятные знаки, похожие на кривые загогулины. Малка чувствовала, что входит не просто в чужой лес, а в место, где всё давно принадлежит шурахам.

Деревья расступились, открывая взгляду большую равнину перед пещерой в скале.

Пещера была гораздо больше той, где жили они. Вход в неё зиял чёрной пастью, а сверху над ним висели черепа животных, связки костей, высушенные шкуры и длинные полосы кожи, шевелившиеся от ветра. Перед пещерой была целая площадь, где горели костры, у которых сидели люди. Женщины, дети, мужчины. Кто-то скрёб шкуры, кто-то толок что-то в каменных чашах, кто-то плёл ремни, резал мясо. Дым стелился низко, смешиваясь с запахом, похожим на запах в её поселении. Запах людей. Запах людской жизни. А за вокруг площади густо торчали, словно грибница крыши землянок. Малка даже остановилась, впервые увидев столь большое поселение, совсем не ожидавшая подобного от этих дикарей.

Сначала взгляд цеплялся за шурахов, за их черепа и внешний вид. Потом она заметила других людей. Они сидели ближе к краю поляны, под присмотром вооружённых воинов. Худые. Грязные. Было довольно много детей и женщин. Но среди них были и несколько мужчин.

Малка знала, что попала в селение людоедов. И вот теперь ей стало по-настоящему страшно.

К ее немалому удовольствию они прошли мимо. Она ловила на себе заинтересованные взгляды. Кто-то тыкал пальцем в её сторону. Кто-то из встречавшихся соплеменников пленителей разглядывал ее лук. Один мальчишка-шурах оскалился и провёл пальцем по горлу, но старший рядом отвесил ему подзатыльник, и тот сразу притих.

Наконец Малку остановили.

Впереди, среди толпы людей, не размалёванных и больше похожих на обычных, стояли двое в окружении воинов. Они отличались от остальных сразу.

Первый был огромным. Высоким, мускулистым, с телом, будто вылепленным для демонстрации слова «сила». Казалось, он способен голыми руками разорвать человека на части. На голове у него был череп лося с огромными раскидистыми рогами. Рога делали его ещё выше, ещё страшнее. Смотря на него, было впечатление, будто сама лесная тварь выросла из его плеч.

Догадаться было не трудно, перед ней стоял их Вождь.

Второй шурах был куда старше. Кто он такой, Малка тоже сразу догадалась — шаман. В нём чувствовалось нечто сродни дедушке Буре, только более тёмное, неприятное. Словно кряжистый дуб, высохший на корню. Маленькие чёрные глазки, длинные спутанные волосы с вплетёнными амулетами, седая борода, костяные подвески на груди.

Сзади Малку ударили под колени.

Она вскрикнула, рухнула, приклонившись. Вокруг раздался гомон голосов, по интонации похожий на одобрение. Малка оказалась в центре круга из гомонящего множества людоедов.

Вождь сделал шаг. Подошёл к ней, схватил огромной рукой за голову и задрал лицо вверх, заставляя смотреть в глаза. Его пальцы сдавили щёки так, что невольно вырвался стон. Грубый басовитый голос прокатился над поляной, и остальные шурахи тотчас умолкли. Он обращался к шаману.

Старик тоже подошёл. Обошёл пленницу кругом, разглядывая. Остановился за спиной, потрогал её волосы, понюхал, растирая их между пальцев. Что-то спросил. Вождь ответил. Шаман снова посмотрел на Малку — уже иначе. Но всё так же недобро, если шурахи вообще могли знать такое слово.

Малка была на грани.

Если бы не прирождённая упёртость, она бы уже разрыдалась. Ей было до ужаса страшно. Она понимала, что угодила в лапы чудовищ, и никакой дух теперь не сможет ей помочь.

Или…

Она, стараясь не подавать вида, зашептала молитву. Просила его услышать. Просила прийти. Просила снова спасти её. Думать о будущем, где дух не поможет, совсем не хотелось.

Шурахи после первого осмотра будто потеряли к ней интерес. Они громко обсуждали что-то между собой. Шаман и вождь спорили. Остальные каркали, перебивали друг друга, показывая на неё пальцами.

«Лишь бы это не о приправах, с которыми меня зажарят», — мелькнуло у Малки.

По телу против воли пробежала сильная дрожь.

Потом, когда ей уже показалось, что про неё забыли, круг расступился, и к ней привели мужчину.

Он был худой, словно пособие по строению скелета. Кожа обтягивала скулы, впалые глаза смотрели затравленно и устало. На шее у него висел грубый ремень, похожий на ошейник. Да что там похожий — это он и был. Малка сразу поняла: пленник. Такой же, как она, невольник, будто ей показали её будущее.