Вся скрытая до поры сила лука высвободилась, и воздух вокруг загудел от вибрации тетивы. Тонкий росчерк летящей смерти устремился вперёд, почти попал, почти встретился с этой страшной улыбкой шураха.

Тот в последний миг невообразимым образом уклонился. Стрела разминулась с его лицом на расстояние не больше ногтя большого пальца.

Малка, не дожидаясь, резко развернулась и сорвалась с места.

За спиной послышались крики погони.

Она успела сделать только несколько шагов, когда горло сдавили железные тиски. Огромная рука схватила её. Ещё один шурах бесшумно подобрался и прятался за стволом у неё со спины.

Они знали, выследили её.

Малка стояла на чёрной горелой земле и смотрела на духа.

Каждое утро, едва солнце показывалось над лесом, он выходил из пещеры и начинал свой странный обряд. Сначала бегал кругами. Потом добавлял к бегу движения руками и ногами. Потом останавливался и начинал ещё более непонятный танец, будто сражался с невидимым противником.

Ни Малка, ни Сола никогда не видели таких танцев в племени. Движения были резкими, точными, совсем не похожими на пляски у костра. В них не было веселья, но была сила. Это завораживало. Девушки, не сговариваясь, стали каждое утро вставать вместе с ним и смотреть.

Сначала просто смотреть.

Но Малка не была бы собой, если бы не попробовала повторять.

Сола сперва шипела на неё, боялась, что так можно обидеть духа и испортить его обряд. Потом, убедившись, что дух не сердится, тоже начала пробовать.

Вскоре каждое утро начиналось у них с этого ритуала.

Поначалу дух не обращал на подражательниц особого внимания. Но однажды подошёл и попытался объяснить на ломаном языке людей Лосиного озера, что они делают неправильно.

После этого их утренний обряд стал меняться.

— Делать так, — говорил дух. — Теперь здесь стоять. Смотреть там.

С каждым днём Малка и Сола понимали его речь лучше. Точнее, у духа всё лучше получалось говорить. Однажды обычный ритуал изменился: вместо танца дух подозвал девушек ближе и стал показывать движения, которые сначала показались Малке совсем непонятными.

Потом она поняла: это был не танец. Это была борьба. Не такая, как у мальчишек, которые валяют друг друга на земле, визжат, кусаются и смеются. И не такая, как драка между взрослыми, где всё решают сила, вес и удача. Дух показывал, как уйти из захвата. Как заставить чужую руку согнуться не туда. Как использовать силу врага против него самого. Как падать, чтобы не разбиться, чтобы быстро вскочить.

Сола сначала относилась к этому настороженно. Она была сильнее Малки, выносливее, привычнее, но всё равно сторонилась боли. Слишком много лет её били за любую ошибку и без. Тело помнило это лучше, чем что-либо. Малка же бросалась на каждое новое движение с такой жадностью, будто хотела за несколько дней наверстать всё, что ей не позволяли делать всю жизнь.

С тех пор всё свободное время, не занятое тренировками с луком, охотой, поиском растений и ягод, она тратила на упражнения. Естественно, отрабатывала их на Соле. Та, к радости Малки, была не против, и девушек часто можно было застать кувыркающимися в песке, спорящими, смеющимися и шипящими от ушибов.

Вот и сейчас Малка заученным движением вывернулась.

Обвила руку шураха, взяла её на болевой захват и резко дёрнула, распрямившись. Шурах взревел, явно не ожидая подобного от малявки. На миг хватка на горле ослабла.

Малка выхватила висевший на поясе нож и наотмашь рубанула в область шеи.

Нож чиркнул по костяным бусам и рассёк кожу там, где смог достать до плоти. Второго удара ей нанести не дали. Сзади навалились двое. Быстро, тяжело, со знанием дела. Её скрутили, приложили лицом о землю, завели руки за спину. Кожаные ремни плотно стянули запястья, не давая простора для манёвра.

Один из шурахов, не особо церемонясь, вздёрнул её на ноги. В суставах вспыхнула резкая боль, и Малка невольно вскрикнула.

Раненый стоял рядом, зажимая шею ладонью. Между пальцев сочилась кровь — не так уж много, царапина, а не рана, — но лицо его перекосило от ярости настолько, что он шагнул вперёд, замахиваясь свободной рукой.

Удар не долетел.

Самый высокий из четверых, тот, что первым увидел Малку и первым уклонился от её стрелы, перехватил занесённую руку у самого запястья. Не грубо — но так, что раненый застыл, будто напоролся на невидимую стену. Высокий сказал что-то короткое, каркающее, и раненый, всё ещё зажимая шею, всё же отступил на шаг, глядя на Малку уже иначе — не как на случайную дичь, попавшуюся под руку, а как на что-то, о чём его успели предупредить заранее.

Высокий подошёл ближе, присел на корточки перед Малкой и какое то время просто разглядывал её — как добычу, которую наконец-то удалось взять после долгого выжидания. Что-то сказал остальным. Те завозились, забормотали, но тоже явно были довольны.

Малку обыскали — тщательно, но без того остервенения, с каким, проделывали это в прошлый раз. Сняли пояс, отобрали нож, лук передавали из рук в руки, ощупывая непривычно выглядевшую серебристую тетиву настороженными пальцами, будто боялись, что она укусит. Один шурах осторожно тронул тетиву ногтем и тут же отдёрнул руку, изобразив восхищенное выражение на лице.

Ей не заткнули рот. Верёвку на запястьях затянули туго, но не до онемения, и, когда она поморщилась, высокий что-то бросил державшему её воину — коротко, недовольно, — и хватка на локтях ослабла ровно настолько, чтобы кровь снова могла ходить по рукам.

Малка не понимала, что это значит. Понимала одно: с ней обращались иначе, чем она успела ожидать за те несколько мгновений, что видела себя уже мёртвой.

Путь занял четыре дня.

В первый вечер, когда солнце ещё висело над макушками елей, шурахи остановились на прогалине у ручья — раньше, чем позволяли силы, и это её удивило. Её усадили спиной к стволу, дали напиться из бурдюка, а после сунули в руки кусок вяленого мяса, тёмного, жёсткого, пахнущего дымом и чем-то незнакомым.

Малка смотрела на него, и рука не поднималась поднести кусок ко рту.

Она вспомнила стоянку рода в то утро, когда напали шурахи. Мужчин, лежавших там, где их настигли. Костры, у которых шурахи разделывали убитых на глазах у тех, кого пленили, — неторопливо, с удовольствием, поглядывая на женщин, чтобы видеть, как те смотрят. Мясо в руке вдруг перестало быть просто мясом, и что бы это ни было на самом деле, желудок скрутило раньше, чем разум успел решить, хочет он есть или нет.

Она отвела руку и медленно положила кусок на камень рядом с собой.

Воин, сидевший напротив, заметил сразу. Оскалился было, привычно, коротко — и осёкся. Посмотрел на неё внимательнее, на то, как она отодвинулась от еды всем телом, будто от яда. Что-то дошло до него быстрее, чем она успела бы объяснить, даже если бы знала его язык. Он ничего не сказал. Только усмехнулся — не зло, а как усмехается человек, которому только что стало ясно, отчего дичь ведёт себя настолько глупо.

Больше в тот вечер мясо ей не предлагали, как впрочем и вообще пищу.

На следующий день, когда солнце перевалило за полдень, а привал случился у поваленной ели, тот же воин исчез в кустах на четверть часа и вернулся с зайцем, ещё тёплым, покачивая тушку за длинные уши, прямо перед её лицом, будто хотел удостовериться, что она разглядела эти самые уши, лапы, хвост — всё, что не оставляло места для сомнений.

Малка отшатнулась, не понимая, чего от неё хотят, но непонимание продлилось не долго. Воин сел напротив, неспешно, с явным удовольствием от того, что за ним наблюдают, и принялся свежевать зайца прямо перед ней: одним движением снял шкурку, вспорол брюхо, вынул потроха, насадил тушку на срезанный прут и подвесил над огнём. Он не торопился. Время от времени поглядывал на неё, будто проверяя, дошло ли.

Дошло.

Когда мясо подрумянилось, он оторвал кусок и протянул ей — не бросил, не сунул, а именно протянул, как протягивают угощение. Малка, успевшая ощутить всю гамму чувств пустого желудка взяла заячью ногу дрожащими пальцами, понюхала впитывая приятный запах и только потом поднесла мясо ко рту.