— Но проверяете только его людей.

— Принесите другие фамилии.

Ягода раскрыл список на второй странице. Ещё 4 фамилии попали туда из-за писем в ЦК. Инженер Воронцов жаловался на срыв ремонта турбин. Бухгалтер Лебедева сообщала о ведомственных квартирах. Инспектор Зверев спорил с обкомом из-за распределения продовольственных фондов. Аркадий Мартынов писал о приписках на стройке.

Все 4 получили помету «антисоветские настроения, озлобленность на руководство». Справки подписал заведующий особым сектором обкома. Чудов должен был знать о включении. Орлов велел пригласить его немедленно и прислать подлинники жалоб. Ягода заметил, что жалоба могла служить способом установить слабые места аппарата перед вредительством.

— Тогда покажете вредительство, — сказал Орлов.

— А если человек готовился?

— Подготовку тоже показывают действием.

— Иногда после взрыва.

Орлов не ответил. Он оставил фамилии в четвёртой стопке, но наблюдение не снял. Воронцова и Мартынова проверяли по месту работы; Лебедеву и Зверева запрещалось задерживать. Их письма следовало скопировать и вернуть в дела ЦК. Любая новая справка должна была содержать дату, автора и конкретный эпизод.

Чудов вошёл через 12 минут. Орлов положил перед ним 4 карточки и потребовал расписаться рядом с основанием каждой фамилии. Чудов признал: справки составлял его аппарат, после убийства Кирова секретариат передал УНКВД перечень «устойчиво враждебных» руководству обкома. Окончательного списка на 22 человека он якобы не видел.

Чудов подписал карточки Лебедевой, Зверева и Мартынова. На Воронцове остановился: к справке был приложен ответ наркомата, подтверждавший часть нарушений на турбине. Орлов положил перо рядом с фамилией автора справки. Чудов дописал: «Ответ наркомата при составлении не учтён» — и поставил подпись.

— Лебедева писала о квартирах, — сказал Орлов.

— Она обвиняла аппарат в разложении.

— Квартиры распределяли правильно?

Чудов задержался с ответом. 2 квартиры получили сотрудники обкома вне очереди, но решение провёл хозяйственный отдел. Лебедева имела доступ к ведомостям и рассылала копии. Чудов назвал это попыткой подорвать доверие к руководству после тяжёлого года.

— После убийства Кирова она стала опаснее? — спросил Молотов.

— Любая кампания начинается с таких писем.

— Убийство тоже?

— Я этого не говорил.

Орлов передвинул карточку Лебедевой в стопку местных интересов. За ней оставалось наблюдение до 18:00; обыск и задержание запрещались. Чудов потребовал отметить, что берёт ответственность за справку. Орлов велел записать. Чудов защищал аппарат и одновременно ставил подпись под включением бухгалтерши в список изоляции.

По Воронцову нашлось больше. В его жалобе были точные номера актов, фамилии инженеров и данные о треснувшем корпусе турбины. Проверка наркомата тяжёлой промышленности подтвердила часть нарушений. Чудов знал об ответе, но в справке УНКВД его не указали. Воронцова исключили из списка задержания и оставили под наружным наблюдением.

— Зачем наблюдение, если его жалоба верна? — спросил Молотов.

— Чтобы узнать, кому он покажет ответ, — сказал Орлов.

Молотов посмотрел на него дольше обычного. Воронцов сохранял работу, но получал хвост и вскрытие писем по личному приказу Сталина. Ягода сразу поставил на карточке «исполнить» и передал её Агранову. Для наружного наблюдения обвинение не требовалось; хватило фамилии и подписи.

В 12:38 привезли первые 6 личных дел. Каждое опечатали на месте и снабдили описью. У 3 папок отсутствовали листы выдачи, у одной номер на обложке не совпадал с внутренним номером. Медведь приложил объяснение: картотеку переносили летом после объединения органов в НКВД, часть учёта не успели привести к новому порядку.

Агранов вынул из папки справку Гончарова без листа выдачи и положил к материалам допроса. Орлов вернул её. Тогда Агранов потребовал применить тот же порядок к документам Поскрёбышева. Секретарь молча переложил копию старой сталинской записки в стопку непроверенных: подлинник лежал в поезде без регистрации возврата. Срок проверки особого сектора поставили до 16:00; Орлов подписал.

Поскрёбышев положил перед Ягодой 6 карточек режима. По Гончарову он прочитал: отчёты Союза воинствующих безбожников, 2 резких письма о церковниках, встречи с Сафроновым. Связи с Николаевым не было. Обыск после задержания в 23:05 ничего не дал, но в 02:10 Гончарова уже записали «участником группы».

Ягода передвинул карточку к обвиняемым. Орлов вернул её и потребовал назвать действие. Агранов раскрыл папку, затем закрыл: предъявлять было нечего. Гончарова оставляли в Смольном до 18:00, но переводили в свидетели; после опроса о Сафронове — домой под наблюдением. Ягода потребовал письменное основание. Поскрёбышев записал: «Факт, предъявленный ночью, отсутствует».

Кудрявцев и Лисовский попали в список по справке Чудова. Один хранил копии кадровых приказов 1932 года, другой писал в Москву о снятии с должности. Агранов прочитал их ночные признания: «озлобленность», у Лисовского — «желал смены руководства». Орлов спросил о Николаеве, оружии и пропусках. После каждого вопроса Агранов переворачивал страницу; ответов в деле не было.

По Беляеву Ягода показал цепочку адресов: двоюродный брат жил в доме, где Николаев снимал комнату 3 года назад. Андреев когда-то проверял расходы райкома и спорил с Румянцевым. Орлов попросил назвать последнего человека, лично видевшего их с Николаевым. Фамилии не нашлось. Обе карточки остались без решения о допросе до 18:00.

— Это преступление? — спросил Орлов.

Агранов ответил:

— Это мотив.

— Для убийства нужен ещё способ.

— Способ нашёл Николаев.

— Тогда докажите, что они его дали.

Разговор оборвал звонок из управления. Нашли машинку, на которой печатали список. Она стояла в секретной части Дроздова, номер 26. Дефекты «Л» и цифры 3 совпали с пробным текстом. Журнал показал: 1 декабря машинку выдавали с 19:35 до 21:10 сотруднику 2-го отделения Сергею Корнилову.

Поскрёбышев положил рядом пропуск Корнилова — 21:20 — и московскую отметку о приёме списка в 21:35. Ягода сказал, что текст мог уйти по прямой линии. Молотов спросил, что тогда Корнилов нёс в пакете на имя наркома. В пропуске стояло только: «узел связи». Ягода ответа не дал.

Ягода распорядился привести Корнилова к себе, не дожидаясь записи секретаря. Орлов остановил посыльного у двери: Корнилова доставить к представителю прокуратуры, рабочую папку изъять при понятых. Агранов попросил присутствовать и получил отказ. Он уже использовал список, напечатанный на машинке Корнилова.

В 13:25 Сафронова привели в комнату напротив. Врач отметил синяк под левым глазом и рассечённую кожу за ухом. Сафронов объяснил, что ударился при посадке в машину. Конвоир написал то же самое, слово в слово. Орлов велел развести их и отдельно описать машину, место посадки и сторону удара.

Сафронов признал бланк пропуска: вынес из редакции 2 года назад вместе со старыми формами. «Л.В.» означало наборщика Льва Васильева, которому требовался вход на партийное собрание 28 ноября. Васильев с 27 ноября лежал с воспалением лёгких; пропуск не использовали.

Ягода положил перед Сафроновым соседнюю страницу.

— «Л.Н.»?

— Николаев.

Агранов раскрыл папку и спросил, кто ещё знал о рукописи. Орлов остановил расширение допроса: сначала зафиксировать 6 листов, дату и место встречи, фамилий Сафронову не читать. Тот рассказал: 29 ноября Николаев принёс текст о партийной бюрократии и просил напечатать. Сафронов отказался и вернул рукопись. Встречу могли подтвердить жена и соседка.

Орлов оставил Сафронова под стражей, разрешил обыск редакции и раздельный опрос семьи. Искать рукопись; отсутствие тоже внести в протокол. Агранову разрешались вопросы о встрече 29 ноября, слова «центр» и фамилия Котолынова запрещались. Под решением стояло время 13:41; факта подготовки убийства в нём не было.

В 13:48 Поскрёбышев принёс ответ из института по Котолынову. Тот находился на занятиях до 11:00, затем его вызвали в партком. Сотрудники УНКВД туда не приезжали. За институтом уже стояла машина наружного наблюдения. Орлов спросил, кто передал вызов. В журнале парткома значилось: особый сектор обкома, 09:15.