Из управления принесли акты задержания. Беляева взяли при жене и сыне; у Андреева комнату опечатали вместе с зимней одеждой детей. Орлов написал на акте: «Одежду вернуть семье немедленно» — и подвинул лист Ягоде. Нарком назвал коменданта. Орлов зачеркнул фамилию: исполнение должен подтвердить Ягода, потому что Андреева взяли после ограничительной телеграммы. Сам Андреев оставался под стражей.

Через 40 минут управление подтвердило по прямому проводу: печать сняли при дворнике, пальто и валенки передали жене Андреева под расписку. Ягода поставил на акте время исполнения. Ниже оставалась строка о содержании Андреева до 18:00. Орлов подписал её тем же пером.

— Так допрос не ведут, — сказал Агранов.

— Сегодня поведёте так.

— Обвиняемый будет уходить от ответа.

— Запишете, что ушёл.

Телефон на столе зазвонил до того, как Агранов ответил. Медведь доложил: картотеку закрыли, ключи у него, у дверей поставлена охрана. В комнате дежурной машинистки нашли 3 машинки. Одна имела инвентарный номер 17, 2 другие — номера 41 и 52. Список на 22 фамилии печатали не на машинке Кругловой: дефект буквы «р» отсутствовал.

Орлов велел снять пробные строки со всех 3 машинок, а также проверить аппараты секретной части и кабинета Дроздова. Медведь попросил письменное распоряжение. Поскрёбышев оформил его в 2 экземплярах; Ягода написал на втором «ознакомлен», поставил время и убрал копию в свою папку.

Пока сотрудники разъезжались, Орлов просмотрел фамилии. Котолынов был обозначен: «бывший актив троцкистско-зиновьевской оппозиции, студент». Румянцев — «бывший секретарь Ленинградского губкома комсомола». Соколов — «связи по молодёжной линии». Рядом не стояло ни одной даты встречи с Николаевым. Основанием служила общая политическая биография.

К карточке Котолынова Агранов приложил готовый бланк задержания без подписи. В справке стояло: исключён в 1927-м за активную фракционную работу, восстановлен в 1929-м, студент 5-го курса Ленинградского индустриального института. Поскрёбышев добавил выписку: 23 ноября избран делегатом институтской партийной конференции с правом решающего голоса.

— Если вызвать после проверки, он успеет согласовать объяснения, — сказал Агранов.

— С кем?

— Для этого его и следует взять.

— Вы предлагаете арест, чтобы получить основание для ареста.

Агранов напомнил: в 1928-м Котолынов вместе с Румянцевым подписал заявление об отходе от оппозиции и после восстановления держался дисциплинированно. Факта его встречи с Николаевым перед убийством в справке не было. Орлов вернул бланк неподписанным.

Орлов положил карточку Котолынова во вторую стопку. Знакомство требовало проверки; старая оппозиция уходила в третью. Задержание он не разрешил. За Котолыновым ставили наружное наблюдение, его письма должны были копировать, междугородные переговоры — отмечать. Выезд из Ленинграда запрещался без уведомления УНКВД.

Агранов вписал в карточку наблюдения жену, институт, копирование писем и учёт междугородных разговоров. Спросил, заносить ли в сводку новых знакомых. Орлов поставил время и разрешил наблюдение без задержаний. Котолынов оставался на занятиях; каждый человек, к которому он подходил, теперь попадал в суточную сводку НКВД.

Румянцев ушёл в те же 2 стопки. Его партийное прошлое было тяжелее: руководящая работа в комсомоле, печатание материалов для сторонников Зиновьева, взыскания, исключение за фракционность. Ягода перечислял это без бумажки. Ни одного факта о подготовке убийства он не назвал. Орлов оставил Румянцева под наблюдением и запретил вызывать до получения материалов.

Соколов оказался хуже. В записной книжке Николаева его фамилия стояла 2 раза: возле даты 18 ноября и на обороте адреса столовой. Адреса самого Соколова не было. Агранов утверждал, что повторная запись подтверждает устойчивую связь. Орлов запросил подлинник книжки. Ягода ответил, что её осматривают в управлении и к 14:00 представят с протоколом изъятия.

— Пока книжки нет, Соколов остаётся во второй стопке, — сказал Орлов.

— Его уже везут, — произнёс Агранов.

— Куда?

— На допрос.

Поскрёбышев посмотрел на часы: 11:34. Новое распоряжение передали больше часа назад, группа за Соколовым выехала в 10:15. Орлов спросил, кто оставил ночной вызов в силе. Агранов положил ладонь на журнал: «Я». Соколова приказали доставить в Смольный, не в управление. До врача и секретаря вопросов не задавать.

Ягода не возражал. Он записал время приказа, затем попросил отметить: Соколова доставляют для объяснений, постановления об аресте нет. В журнале вывода секретарь повторил эту формулировку дословно. Обыск до нового решения запрещался.

На 8-й строке стоял Григорий Сафронов, бывший работник печати. Рядом имелись 2 отметки: «взят» и «обыск». Его задержали по телеграмме в 21:50. Обыск начался в 22:35 и закончился в 00:10. В описи значились письма, партийные вырезки, 1 пустой бланк временного пропуска в Смольный и записная книжка.

— Вот действие, — сказал Ягода.

Орлов потребовал опись. Её принёс сотрудник наркомата из соседней комнаты. Под документом стояли подписи Сафронова, дворника и соседа по коммунальной квартире. Бланк лежал в конверте, номер отсутствовал. В книжке имелась запись: «Л.В. — пропуск, 28/XI». Дата была за 3 дня до убийства.

Сафронова не освобождали. Орлов приказал отдельно установить происхождение бланка, проверить серию по журналу Смольного и предъявить запись без называния Николаева. Спросить, кто такой «Л.В.», для кого требовался пропуск и был ли он изготовлен. Почерковое сравнение поручили эксперту; до заключения инициалы не считались именем убийцы.

Агранов получил первое полноценное основание и сразу воспользовался им. Он предложил вернуть Сафронова в управление, провести очную ставку с Николаевым и обыскать рабочее место. Орлов разрешил обыск при новых понятых, но очную ставку запретил до отдыха Николаева и проверки бланка. Сафронов оставался в Смольном под охраной поездной группы.

— Вы ему не доверяете, — сказал Ягода, кивнув на Агранова.

— Я доверяю описи.

— Её составляли мои люди.

— Поэтому она здесь.

Дверь открылась. Молотов вернулся из больницы в 11:52. Он прочитал новое распоряжение, уточнил режим для уже задержанных и поставил подпись рядом со Сталиным и Ягодой. С этого момента разделение убийства и старой оппозиции стало письменным приказом, согласованным 3 людьми. Копии ушли в Москву, Ленинградское управление и прокуратуру.

Пока Поскрёбышев снимал копии, Молотов спросил, сколько людей останутся в камерах без предъявленного обвинения. До ответа он не касался пером бумаги. Услышав, что всех 6 держат до 18:00, поставил подпись и уточнил фамилию ответственного за режим. Основания менялись, камеры оставались за Ягодой.

— Вы проверяете основания или меняете линию? — спросил он тихо.

— Основания. Линию обсудим в Москве.

Молотов сложил подписанный экземпляр и передал Поскрёбышеву. Вопрос остался между ними. Он получил ответ, который можно было повторить Политбюро, но продолжал следить за правой рукой Орлова: дрожь возвращалась, когда тот долго держал карандаш.

Молотов принёс 6 фотографий для опознания старшего из машины Борисова. Лапшин указал на 2 лица и отказался выбирать одно. Оба служили в транспортной группе УНКВД; Дроздова среди них не было. Один находился на дежурстве, второй числился в отпуске. Орлов велел проверить отпуск по табелю, пропускам и месту ночлега, не сообщая фамилий Ленинградскому управлению.

Ягода спросил, почему проверку его сотрудников передают поездной охране. Орлов ответил, что управление уже пыталось попасть к водителю. Молотов подтвердил: в 09:20 у больничной двери задержали человека с удостоверением секретно-политического отдела. Тот ссылался на устное распоряжение Дроздова. Фамилию сотрудника внесли в отдельный протокол.

— Дроздов стал удобным, — сказал Ягода. — Все устные распоряжения теперь его.

— Поэтому я не подписал его задержание.