— Ну, сейчас ты уже полевой эксперимент, — поддерживает волну тёмного юмора Кирилл, что-то в его взгляде смягчается. — Клара мне никогда не рассказывала о подобном. Мне говорила, что впервые она летит на море с нами, когда мы ездили в Крым. Её отец невыездной, поэтому всю жизнь она провела внутри страны. Я ещё спрашивал, неужели они не ездили за границу вдвоём с мамой или всей семьёй на Чёрное море? Она говорила, что не ездили. — Слышу грустные нотки в его голосе. — Думаю, это обманка, Клара на такое способна. Загрузила в тебя кучу каких-нибудь выдумок.

— А возможно, она просто не была готова этим делиться. Я почему-то верю ей.

— Не была готова делиться? Мы дружим с детства! — Он злобно мнёт салфетку, лежащую на столе.

— Ты сейчас рассержен, потому что понимаешь, что это может быть правдой. Возможно, родительский бизнес стоял между вами, даже когда вы были детьми. Вы дети партнёров по одному и тому же делу. К сожалению, даже детская дружба пропитывается родительскими делами. Есть у меня подозрение, что Клара закрылась от мира в тот момент, когда мать стала отстраняться. Ей было всего пять! Это же даже не младшая школа. — До того, как я высказала это вслух, у меня было стойкое ощущение, что страдаю одна я, а Клара является эгоистичной девушкой, делающей всё, чтобы завершить свой эксперимент и срубить побольше денег и признания. Но, если мои догадки правдивы, моя боль является и её собственной.

— Не думаю, что эта дура стала бы вкладывать в тебя свою душу и переживания, — фыркает Кирилл. — Это пустой сосуд, когда пытаешься добиться от неё какой-то рефлексии. Прямо как её мать и отец. Не понимаю, что мой папа нашёл в этой семейке.

— Выходит, и я сейчас пустой сосуд? Да ещё и из ненатуральной глины? — усмехаюсь, наблюдая, как Кирилл пытается сосредоточиться на телефоне и всё-таки оформить нам перелёт в Крым.

— Ты чёрный ящик. Вообще ни разу не глина и не сосуд. А теперь поехали, я уже даже машиноместо недалеко от аэропорта забронировал. Вылет через несколько часов.

Кир протягивает мне руку, я принимаю её и поднимаюсь на ноги. Мы, словно настоящая пара, взявшись за руки покидаем шумный ресторан и спешим к припаркованной у вокзала машине. В последний раз оглядываюсь на фастфудное заведение, где только что в течение часа обсуждалась возможная судьба человечества, а люди за соседними столиками даже не подозревали, что рядом с ними находится ни кто иной, как живой человекоподобный андроид.

Ты победил, и я погибаю. Но отныне ты тоже мертв — ты мертв для Мира, для Неба и для Надежды! Во мне ты жил — и, убив меня, взгляни на этот облик, это — ты сам, — ты бесповоротно зарезал самого себя!

Эдгар Аллан По, «Уильям Уилсон»

— Мы точно направляемся в аэропорт?

— У меня есть резон тебя обманывать? Если бы я хотел отвезти тебя в лабораторию, я бы просто отрубил тебя запасным пультом. — Взгляд Кирилла по-прежнему устремлён исключительно на дорогу.

— Запасным? Всё это время их было несколько? — Даже когда я перекладывала и прятала от него пульт, оказывается, он мог так легко в мгновение ока выключить меня другим.

— Больше тебе скажу, их было три. Столько обычно мы и поставляем на одного доппельгангера. Хорошо, если пульт есть у каждого члена семьи или, по крайней мере, в каждой комнате. — Он грубо перестраивается сразу через две сплошные, не обращая внимания на агрессивное бибиканье позади. — И все были в твоей сумке. Один я оставил тебе, остальные забрал. Что, не ожидала? — смеётся он.

— Ты лучше поясни мне, зачем ты сейчас со мной возишься? И как ты меня вычислил, по разряженному телефону?

— Во-первых, да. Как и обещал, больше никаких чипов я в тебя не засуну. А что касается того, почему я с тобой вожусь? — Он впервые отрывается от оживленного шоссе и устремляет на меня немигающий взгляд. — Я так и не понял Клару. Но я хочу понять тебя. Она пыталась сбежать от меня всю нашу взрослую жизнь. Не сознательно, конечно, но она всегда как бы… скрывалась от меня. У меня есть смутные подозрения касаемо вашей схожести. Очевидно, что ты — не просто все скачанные из соцсети переписки. Да кому угодно дай прочесть переписки Клары, посмотреть её детские фото, ну ничего же не произойдёт.

— Смотри на дорогу. — Аккуратно похлопываю его по руке, лежащей на коробке передач. — Ты забываешь, что у вас у всех уже есть бэкграунд, вы состоявшиеся личности. А я никто, я — та, в кого меня превращает информационный след Клары. Прочитай я сейчас все твои переписки, то тоже не стану Кириллом Киреевым, увы. Я уже состоявшаяся личность. Ну настолько, насколько мне позволяют обстоятельства.

— Наверное, я просто не могу выразиться так, чтобы было понятно. Ну ладно, проехали. А думала ли ты над своим номером?

— Номером?

— Модель Doppelganger-13/8. Я тебе намекал, интересно было, догадаешься ли ты.

Стыдно признаться, но я так и не поняла, что значат эти цифры. Да и какое мне до них дело? Это же просто название моей модели. Он бы ещё про серийный номер спросил.

— Я так и думал. Ну вот смотри. — Мы как раз останавливаемся на светофоре. — Ещё малые дети учатся переводить обыкновенные дроби в десятичные. Что получится, если 13 поделить на 8?

— Одна целая… — Хмурюсь, давненько я ничего не считала. Клара — гений математики, а у меня это первый пример в жизни. — … шесть десятых! Ещё дальше идут сотые… двойка…

— Забей на двойку, округлим до десятых.

— Тогда… — Наши взгляды вновь встречаются. От этой синевы невозможно оторваться! В моих стекляшках он вряд ли прочитает хоть что-то, но я вижу перед собой будто раскрытую книгу: столько противоречий, сомнений, сожалений и невоплощённых желаний. — Это же связано с числами Фибоначчи! Если округлять, а иначе не сходится. Там 1,61, число золотого сечения!

— Бинго! — Загорелся зелёный, и мы снова трогаемся. — Да, так банально, глупо. Ты названа в честь числа, к которому стремится отношение всех соседних чисел в ряду Фибоначчи. Это знаешь, типа как вот есть неидеальные люди, устаревающие технологии, умные колонки и прочее, а есть ты. Ты тоже неидеальна, потому что ты лишь попытка создать что-то подобного рода. Если они поймут, что ты то, что нужно, разработки продолжатся, и в конце концов мы выпустим на рынок сверхандроидов. Но начало положено с тебя. Вернее, с первого доппельгангера моего отца, но это отдельная история.

Я молчу, потому что знаю о том, что случилось между ним и его отцом. И не потому, что во мне осталось что-то от личности Киреева Старшего, а из-за того, что я сама помогала ему в этом. Обрывки чужих воспоминаний, которые всплывали во снах прямо перед тем, как я погружалась в пучину Чёрного моря, а мои щиколотки обхватывали мокрые водоросли. Но как? Почему между мной и ею постепенно стираются границы? Этих вещей никогда не было в архивах соцсетей.

— И чем же я так отличаюсь от вас от всех? Вернее, от таких, как твой нынешний отец, тётя Саши, дед Лёши… всех и не припомню.

— А больше в ближайшем окружении доппельгангеров и нет, — пожимает плечами Кирилл. — Ты обучена не просто имитировать любящего близкого. На тебе тестируется алгоритм системы, умеющей принимать выборы на основе желаний. Потребности есть у всех, даже у амёб. Обычные доппельгангеры достаточно умные, они способны уходить в глубокие философские размышления и всё такое прочее. А ты… — Он задумывается, пытаясь сформулировать мысль. — … у тебя потребности непосредственно влияют на мысли. Как у настоящих людей. По крайней мере, это парадигма, которой мы придерживаемся, составляя модель реального человека и пытаясь перенести её на андроидов. Каждая мысль должна сопровождаться чувством, эмоциями. Иначе это фальшь, понимаешь?

Замечаю, что мы почти приехали. Вдалеке виднеется протянувшееся на приличное расстояние здание аэропорта. Чуть поодаль какой-то самолёт с низким гулом поднимается в небо. Какие же они красивые вблизи! Тоже несвободные, вынужденные служить человечеству, но зато всю свою недолгую жизнь скользящие по облакам, спокойно проходящие через те места, куда не залетают даже птицы. Хочется верить, что и у них есть свой разум, и они счастливы, когда поднимаются в небо.