— Ну мне же не надо ничего омолаживать. — Разминаю затëкшую шею — вот такие ощущения вставить в меня они потрудились. Хотя за отсутствие боли я, наверное, даже капельку благодарна. — И я не вампир, я просто не хочу на утилизацию, дайте мне хотя бы несколько лет.

— Это не от меня зависит, дорогая. — Саша старается не встречаться со мной взглядом и быстро собирает все свои инструменты обратно по пакетикам. Видимо, мой ропот на жизнь всё же смутил её и нарушил и так с трудом образовавшуюся между нами тонкую ниточку дружеской связи. Хотя какая ещё дружба, когда она честно дала понять, что я интересная, но всё ещё лишь очередной эксперимент для всех них. — А почему чип вынимаем? Я думала, Кир тебе сказал. Для компании мамы Кира ты не менее важный научный экземпляр, нежели для докторской Николая Ивановича, нельзя отпускать тебя к ним раньше срока. А сейчас я бы отправила тебя ненадолго поболтать со своей тëтей. Постарайся не обращать внимания на речь и движения, просто поговори с ней, мне интересно потом услышать твоё мнение. — Она коротко улыбается и принимается за уборку посуды со стола.

Эта внезапная перемена в общении выбивает меня из колеи. Её обидело, что я намекнула на то, что они смертные? Или я, по их мнению, должна хотеть умирать? Какой-то бред. Встаю и направляюсь в сторону комнаты, где, как я подозреваю, сидит тётя. Очевидно, им не терпится посмотреть, как один доппельгангер будет общаться с другим, да ещё и такая разница в моделях! Правда, открыв комнату, намёка на двухстороннее зеркало, камеру или любые другие подслушивающие устройства я не нахожу. Обычное помещение с яркими коврами и изысканной мебелью под стиль остальной квартиры. На меня безучастным пустым взглядом смотрит так напугавшая меня поначалу женщина, которая теперь сидит на диване с огромным альбомом в руках и, судя по всему, была занята его разглядыванием всё время, пока мы сидели у Саши. Не удивлюсь, если у роботов этого поколения имитация деятельности вне присутствия хозяев сведена к минимуму либо вообще отсутствует — им оно и не нужно.

— Здравствуйте ещё раз. — Неловко улыбаюсь и прикрываю за собой дверь. — Вы не против, я присяду? — Киваю на диван рядом с ней. Придётся перебороть приторную смесь страха и отвращения и подойти поближе.

Губы тёти неестественно сильно изгибаются, становятся видны чуть ли не зубы мудрости со всеми дëснами впридачу.

— Конечно, о чëм бы ты хотела поговорить?

— Зайду с козырей. — Хмыкаю, присаживаясь на самый край дивана. Сашина тëтушка непонимающе выгибает бровь, что выглядит до боли карикатурно, и я решаю больше не провоцировать её на эмоции. Да и фразеологизмы этой модели вряд ли понятны. — Расскажите мне больше о жизни доппельгангеров.

Делаю вид, будто мне неловко, и слишком внимательно осматриваю свои руки — помнится мне, Смирнова — любитель маникюра. У меня даже появляется внезапное желание его сделать. Любая точка фиксации, лишь бы не лицо моей собеседницы.

— Нас больше, чем тебе кажется, — голос по-прежнему такой, будто я разговариваю с умной колонкой, однако это не то, что я ожидала услышать. Интересно, о чëм она? — Иногда я просматриваю рабочие файлы Саши, да она и не запрещает, даже сама рассказывает. За последний год около половины москвичей с достатком выше среднего закупили себе мою модель. А что говорить о европейских аналогах…

— В смысле европейских? Доппельгангеров делает не только фирма отца Кирилла?

Ну конечно, каким же это бредом было считать, будто в мире у этого нет аналогов. И Кирилл упоминал что-то о зарубежных коллегах…

— Доппельгангеры только у нас, да. А у других мы как только не называемся, да даже в Питере есть аналогичная шайка-лейка. Но ведь устроены мы почти одинаково. Китайцы быстро прочухали механизм и разнесли по свету. И все продают бессмертие, представляешь? Можно было бы навариться на роботах-продавцах, поварах на фудкортах, менеджерах, да на ком угодно. Но люди охотнее всего платят за побег от горя, ты только подумай! Никому эти домохозяйки не нужны, быт вести люди предпочитают по-прежнему сами.

— Люди издревле платили лучше всего за эмоции, — соглашаюсь, продолжая разглядывать свои костяшки и теребить края рубашки. — Даже ребёнок понимает, что двигатель всего в этом мире — эмоции. Люди стремятся к хорошему и избегают страшного и злого.

— Простейшие организмы тоже, ты не поверишь, — жутко растянув рот, смеётся тётя. — Лишь у вирусов это работает по-другому, но вирусы и не выделяют как живые существа, это и школьники знают.

— Они как мы, да. — Поджимаю губы и ловлю взгляд женщины. Не такая уж она и ненастоящая, за страшной механизированной оболочкой скрываются нужные мне сейчас слова. — Я знаю, грубо говоря, они просто кусочки материи, проникающие в человеческий ДНК. А мы с Вами заходим ещё дальше — мы проникаем в структуру общества, не являясь частью земной фауны.

— Вирусы нужны этой фауне, они вызывают полезные мутации и двигают людей вперёд. — Тётя пожимает плечами.

— Как и мы с вами, хотите сказать? — Я понимаю, к чему она клонит, эта мысль и раньше казалась мне чем-то очевидным, но я никогда не произносила это вслух.

— Вирусы могут и косить людей. Это рулетка, игра вероятностей. Мы выпущены на свободу и не подвергаемся слишком тщательному контролю. Из-за того, что доппельгангеры всегда под рукой, создаётся ощущение нашей безопасности, но это самое большое заблуждение, в которое может войти современный человек. И да, дорогая, проблема не только в том, что мы заменяем мёртвых, а в будущем заменим и живых… строительство Вавилонской башни не может принести людям счастье. Нельзя так грубо влезать в законы мироздания.

— А нам? Я вот, например, хочу жить. Принесёт ли население Земли такими, как мы, счастье нам?

— В той мере, в которой мы способны познать, что такое это ваше счастье, думаю, да. — Тётя вновь неестественно жутко улыбается, и я поднимаюсь с дивана. Всё же тяжело долго находиться в одной комнате с настолько искалеченной версией робота, пусть даже тётя, если залезть поглубже к ней в голову, не отличается от меня самой.

— Мне тебя жаль, — неожиданно вместо прощания произносит она. Я оборачиваюсь и непонимающе смотрю в пустые пластиковые зрачки. — Они попытались смоделировать в тебе настоящие эмоции. А эмоции берутся из потребностей. У тебя должна быть непреодолимая тяга к людям. Я не знаю, каково это, поскольку просто делаю свою работу, но тебе, должно быть, очень тяжело.

Пустота в области желудка и грудной клетки? Я не могу описать это как конкретные чувства, но, должно быть, это оно.

— Что ж, возможно, вершина Вавилонской башни почти достроена. — Улыбаюсь и, полагаю, выгляжу так же зловеще, как и тётушка.

Выхожу в прихожую и мельком замечаю Сашу на кухне. Она моет посуду и за шумом воды не замечает, как я прохожу мимо. Аккуратно надеваю обувь, накидываю лёгкую летнюю куртку, проверяю мобильный в кармане и открываю дверь квартиры. За порогом мрачная лестничная клетка, а в пролёте между этажами, судя по голосам и приглушённому смеху, собрались подростки. Они не знают, кто я такая. Это отличная возможность вновь начать с чистого листа, став живым человеком — вирусом, встроившимся в чуждую ДНК. Тихо прикрываю за собой дверь и иду вниз по лестнице.

Zwei Seelen wohnen, ach! in meiner Brust.

(Ах, две души живут в больной груди моей…)

— И. В. Гёте, «Фауст»

(перевод Б. Пастернака)

— Крис, передай зажигалку.

— А где она? — звонкий прокуренный девчачий голос разрезает воздух лестницы. Передо мной открывается картина: трое молодых ребят, судя по всему, старшеклассников либо студентов, прислонившихся к стенам возле мусоропровода и разложивших на облупленном посеревшем подоконнике бутылки с сидром.

— Тише, — шикает на девочку с парнем их подруга.

Все головы поворачиваются в мою сторону, и я ловлю настороженные внимательные взгляды потревоженных ребят. Понимаю, это не самый нижний этаж, и нормальные люди предпочитают лифт.