Большие комнаты.

Пять человек.

Почти нет денег.

Долги.

Холод.

Разруха.

И три термальных источника.

В XXI веке она потратила годы, чтобы открыть собственный салон.

А здесь кто-то отдал ей поместье вместе с горячей минеральной водой просто для того, чтобы убрать подальше.

Клэр медленно улыбнулась.

Маргарита заметила.

— Что?

Клэр не ответила.

В голове уже появлялись помещения.

Не современные.

Никаких белых плиток.

Никакой электрической подсветки.

Камень.

Дерево.

Тёплые комнаты.

Большие медные или деревянные ванны, если получится.

Полотна.

Травы.

Масла.

Массаж.

Отдых.

Горячая вода.

Состоятельные женщины, которые готовы ехать куда угодно, если кто-нибудь убедит их, что после этого они будут лучше спать, легче двигаться и прекрасно выглядеть.

Она знала этот вид бизнеса.

Не этот век.

Но людей — знала.

Люди меняли одежду.

Желания значительно реже.

Не болеть.

Хорошо выглядеть.

Спать.

Не чувствовать боли.

Чтобы о тебе заботились.

Чтобы тебя слушали.

Чтобы несколько часов мир вращался вокруг тебя.

За это платили в XXI веке.

Клэр сильно подозревала, что в XVIII платили тоже.

— Мадемуазель?

Она подняла голову.

— Да?

— Почему вы так смотрите?

Клэр встала.

Плащ был испачкан по краю.

Туфли мокрые.

Волосы растрепались.

На виске ссадина.

Бледное молодое лицо совершенно не соответствовало выражению человека, который только что обнаружил месторождение золота.

— Маргарита.

— Да?

— Когда мать отправляла меня сюда, она знала об источниках?

Няня задумалась.

— Конечно. Все знают. Они здесь были всегда.

— И она считала Бельфонтен бесполезным?

— Почти.

Клэр закрыла глаза.

Тихо вдохнула.

Потом выдохнула.

— Какая прекрасная женщина.

Маргарита насторожилась.

— Вы о вашей матушке?

— Да.

— Вы никогда раньше…

— Я просто внезапно прониклась благодарностью.

Люси нахмурилась.

— За что?

Клэр открыла глаза.

Посмотрела на пар над водой.

На старый дом между голыми деревьями.

На запущенный сад.

На мокрую французскую землю.

И улыбнулась.

Медленно.

Очень нехорошо.

— За подарок.

Маргарита и Люси переглянулись.

Клэр снова коснулась тёплой воды.

— Пойдёмте домой.

— Наконец-то, — выдохнула Маргарита.

— Мне нужны бумаги.

Няня закатила глаза.

Клэр увидела.

— Маргарита Бессон, вы только что закатили на меня глаза?

— Нет.

— Великолепно. К вечеру начнёте спорить.

Они поднялись по дорожке.

Клэр шла медленнее.

Не потому что послушалась.

Хотя Маргарите можно было позволить так думать.

Слабость снова напоминала о себе.

Ноги дрожали.

Голова ныла.

Пальцы озябли.

Но внутри впервые после пробуждения появилось нечто гораздо важнее страха.

Интерес.

Клэр посмотрела на Бельфонтен.

Старый дом стоял среди мокрых деревьев, серый, потрескавшийся и никому не нужный.

Почти как молодая женщина, которую сюда отправили.

Она вспомнила заплаканное лицо в зеркале.

«Я проживу».

Клэр сжала губы.

Проживёт.

Ещё как.

---

К вечеру дождь вернулся.

Он барабанил по окнам маленького кабинета, стекал по неровным стёклам и шуршал в голых ветвях возле стены.

В камине наконец разожгли огонь.

Клэр сидела за массивным письменным столом, завернув ноги в шерстяной плед.

Перед ней лежали бумаги.

Много.

Очень много.

Она уже ненавидела французский XVIII век за почерк.

— Почему они все писали так, будто пытались одновременно составить документ и украсить свадебное приглашение?

Люси, раскладывавшая содержимое дорожного ларца, подняла голову.

— Кто?

— Все.

Клэр наклонила лист ближе к свече.

Чернила выцвели.

Почерк был витиеватым.

Часть формулировок она понимала благодаря памяти тела, часть — благодаря собственному французскому, но старые обороты требовали внимания.

На столе уже лежали отдельно:

бумаги на Бельфонтен;

письма;

счета;

личные записи;

какая-то переписка отца.

Этьен.

При имени в груди становилось странно тепло.

Память о нём была другой.

Не страх.

Высокий мужчина с уже седеющими волосами.

Светло-серые глаза.

Широкие плечи.

Запах табака и кожи.

Он смеётся.

Поднимает маленькую Клэр на руки.

— Моя тихоня.

Ещё одно воспоминание.

Этьен кашляет.

Сильно.

Сидит у окна.

Клэр приносит ему чай.

— Не позволяй матери убедить тебя, что мягкость — это слабость.

Тьма.

Клэр положила письмо.

— Папа, — тихо сказала она, — боюсь, с мягкостью у нас теперь проблемы.

— Что?

Люси обернулась.

— Ничего.

Маргарита сидела у камина и штопала чулок.

Точно как в памяти.

Клэр смотрела на неё несколько секунд.

Странное чувство.

Она знала эту женщину несколько часов.

И одновременно — почти всю жизнь.

Чужую жизнь.

Свою новую.

— Маргарита.

— Да?

— Отец занимался делами Бельфонтена?

Спицы… нет, игла в руках няни замерла.

— Иногда.

— Он бывал здесь?

— Несколько раз.

— Почему поместье забросили?

— Оно принадлежало дальней ветви семьи. После смерти последнего владельца перешло вашему отцу. Он хотел привести всё в порядок.

— Не успел?

— Нет.

Маргарита опустила глаза.

— Он умер через год.

Клэр кивнула.

— А мать?

Няня поджала губы.

— Мадам де Вильмон не любила провинцию.

— Провинция переживёт.

Клэр взяла следующий лист.

Счёт.

Ещё счёт.

Письмо.

Какое-то подтверждение поставки вина десятилетней давности.

— Полезнейшая вещь.

Отложила.

Следующий.

И замерла.

Лист был сложен вчетверо.

На обороте — имя.

Не Этьен.

Другое.

Сумма.

Клэр развернула.

Прочитала.

Ещё раз.

Выпрямилась.

— Маргарита.

— Да?

— Отец давал деньги в долг?

Няня подняла голову.

— Иногда.

Клэр посмотрела на бумагу.

— Насколько иногда?

Маргарита отложила шитьё.

— Я не знаю.

Клэр протянула лист.

— Это расписка?

Няня подошла.

Посмотрела.

— Похоже.

— Здесь стоит подпись.

— Да.

— И сумма.

— Да.

Клэр почувствовала, как внутри просыпается очень знакомый азарт.

Тот самый, который появлялся, когда клиент говорил: «Мне уже ничего не поможет», а через десять минут выяснялось, что человек просто пять лет сидит по двенадцать часов в день и считает движение шеи разновидностью экстремального спорта.

Она открыла следующий пакет.

Письма.

Ещё бумаги.

Развязала выцветшую ленту.

Одна расписка.

Вторая.

Третья.

Клэр перестала дышать.

Люси подошла ближе.

— Что там?

— Возможно, дрова.

— Что?

— Много дров.

Четвёртая бумага.

Другая фамилия.

Сумма меньше.

Пятая.

Клэр разложила их на столе.

Маргарита смотрела через плечо.

— Я не знала.

— Я тоже.

Клэр усмехнулась.

— У нас сегодня вообще день открытий.

Она внимательно перечитала первую расписку.

Срок.

Подпись.

Свидетель.

Некоторые долги были старыми.

Но не настолько, чтобы автоматически махнуть рукой.

Она не знала местного права достаточно хорошо.

Не знала, живы ли должники.

Не знала, платёжеспособны ли они.

Не знала, имеют ли бумаги силу.

Зато знала человека, которого пока не знала.

Нотариуса.

То есть ей был нужен нотариус.