Они рванули через сквозной ледяной проезд доходного дома страхового общества «Россия».

Снег под ногами сыщиков взлетал веерами; за ними, громыхая подкованными сапогами по мерзлому булыжнику, бежали четверо бойцов внутренних войск с автоматами ППШ наперевес.

Во дворе старого шестиэтажного дома с угловой башней было пусто и жутко. Жильцы попрятались по квартирам, задернув шторы; лишь старый дворник в брезентовом фартуке, прижавшись спиной к дровяному сараю, ошалело тыкал варежкой вверх, в сторону обледенелой пожарной лестницы:

— Тудыть они полезли, служивые! Чердачную решетку ломом свернули и на крышу подались! У одного винтовка под полой, пальнул в воздух, велел не соваться!

— Бойцы, оцепить все выходы из подъездов! — на ходу бросил Платонов сержанту оцепления. — На крышу не лезть, там чистое кровельное железо, срежут на выходе из люка! Вера, держись позади меня, ствол на боевой взвод!

Они взлетели по крутым каменным ступеням черного хода на последний этаж.

В нос ударил промозглый сквозняк: железная решетка, запиравшая выход на чердак, была вывернута с корнем, висела на одной петле, а на деревянных ступеньках трапа темнели свежие комья налипшего уличного снега и капли машинного масла.

Платонов первым выскользнул в полумрак огромного чердачного пространства.

Здесь пахло вековой пылью, сухой дранкой и птичьим пометом. Меж толстых стропильных балок гудел морозный ветер, врывавшийся сквозь распахнутое слуховое окно. На полу под окном валялся брошенный брезентовый сидор: внутри тускло поблескивали пачки патронов калибра 7,62 и две пустые винтовочные обоймы.

Алексей осторожно выглянул в проем слухового окна.

Крыша доходного дома представляла собой гигантский, покатый скат из оцинкованного железа, круто обрывавшийся вниз, в бездну заснеженного бульвара с высоты добрых тридцати метров.

Снег, засыпавший скаты с утра, был сдут сильным порывом ветра, оставив лишь тонкую, предательскую корку прозрачной наледи. В двадцати шагах впереди, у массивной кирпичной вентиляционной трубы, замерли две фигуры.

Один — коренастый подручный с трехлинейкой в руках — лихорадочно пытался сбить амбарный замок на железном люке соседнего корпуса.

Второй стоял, широко расставив ноги на скользкой жести, опираясь спиной на кирпич.

Это был Сабир Татарин.

Широкое, скуластое лицо беглого каторжника с глубокими оспенными яминами казалось высеченным из темного дуба. Из-под распахнутого черного полушубка видна была тельняшка с оторванным воротом, на жилистой шее темнела лагерная татуировка в виде оскаленной волчьей пасти, а в узких, раскосых глазах плескалось такое дикое, звериное бешенство загнанного в угол хищника, перед которым меркли любые человеческие законы. В правой руке рецидивист держал армейский пистолет ТТ, направленный прямо на выход из чердачного окна.

— Стой, падла легавая! — взревел Татарин, перекрывая вой метели.

Его хриплый, прокуренный бас сорвался на волчий визг:

— Дальше ходу нет! Ты думал, Сабира в угол загнал, мусорская морда⁈ Я на Печоре роту конвоя голыми зубами рвал, я вас всех в гробу видал в белых тапочках! Подходи, сука, поглядим, чья масть старше!

Стрелок у трубы вскинул карабин, целясь в проем окна, но Платонов не стал ждать выстрела.

Сыщик метнулся вправо, кувырком через обледенелый парапет, и в то же мгновение из-за его спины сухо и хлестко щелкнул выстрел «Вальтера».

Вера Шестакова, встав на колено на краю слухового окна, держала пистолет обеими руками точно так, как Алексей учил ее в подвале Петровки. Никакой паники, никакого страха — лишь холодный прищур и плавный спуск.

Пуля калибра 7,65 вошла подручному Татарина точно в правое плечо. Бандит вскрикнул, выронил винтовку — трехлинейка со скрежетом покатилась по кровельному железу и с глухим звоном ухнула с карниза вниз, в сугробы бульвара. Раненый зажал плечо и кулем осел в водосточный желоб.

— Назад, Вера! — крикнул Платонов, поднимаясь во весь рост на обледенелом скате.

Татарин вскинул ТТ, нажал на спуск — сухой, звонкий металлический щелчок осечки разорвал вой ветра. Патрон перекосило в патроннике от застывшей на морозе смазки.

С диким матерным рыком главарь беглых швырнул бесполезный пистолет прямо в лицо Алексею и выхватил из-за пояса длинный, хищно сверкнувший нож — кованую лагерную пику из граненого напильника с наборной рукоятью из цветного плексигласа.

— Живым не дамся, мент! С собой заберу!

Рецидивист бросился вперед, не обращая внимания на ледяную скользь под подошвами, двигаясь низко, пружинисто, выставив лезвие острием вверх по-волчьи, для вспарывающего удара в живот.

Дистанция сократилась до двух метров на самом краю покатого карниза, за которым зияла тридцатиметровая пропасть Чистопрудного бульвара.

Ветер рвал полы пальто Платонова. В голове старлея не осталось лишних мыслей — включился тот самый холодный, расчетливый инстинкт рукопашного боя, вбитый годами армейской контрразведки.

Опер не стал отступать на скользкой жести.

В момент, когда Татарин сделал решающий выпад, выбрасывая тяжелое граненое острие снизу в печень, Алексей резко сместил корпус вправо, повторяя связку, которую отрабатывал в тире. Левым предплечьем — превозмогая вспыхнувшую огнем боль в ране — он жестко сбил руку бандита с клинком наружу, а правой ладонью наотмашь, с разворота всей массы тела, впечатал основание кисти прямо в челюсть уголовника.

Хрустнула кость.

Татарин захлебнулся собственной кровью, нож выскользнул из его разжавшихся пальцев и со звоном исчез в бездне, но бандит не упал. Потеряв равновесие, главарь мертвой хваткой вцепился обеими руками в лацканы москвички Платонова, увлекая сыщика за собой на скользкий, покатый край карниза.

Они покатились по обледенелому железу в сцепке, крутясь и ломая хрупкий ледяной наст.

Карниз кончился внезапно.

Опоры под ногами не стало — лишь серое, бешено вращающееся небо, мелькнувшая на мгновение заснеженная верхушка фонарного столба и страшное, леденящее чувство невесомости.

— Алеша! — донесся сверху отчаянный, полный смертного ужаса девичий крик Веры, утонувший в свисте ветра.

Они падали не на каменную брусчатку тротуара.

Судьба, хранившая Платонова во всех его жизнях, сработала и на этот раз: аккурат под карнизом углового корпуса шли ремонтные фасадные работы треста очистки. Вдоль стены высился циклопический, в три человеческих роста снежный завал, сброшенный дворниками за трое суток метели в деревянный строительный короб для вывоза на свалку.

Удар был страшным, глухим, выбившим из легких весь воздух до последней капли.

Тонны мягкого, сыпучего снега поглотили оба тела, взметнув в воздух ослепительный белый гейзер. Падение с высоты шестого этажа в рыхлую снежную подушку спасло обоим жизни, но инерция была такова, что Платонов пробил наст до самого дощатого дна короба, на миг потеряв сознание от сокрушительного сотрясения.

Первым в себя пришел Татарин.

Рецидивист, сплевывая снег и кровь из разбитого рта, попытался выкарабкаться из завала, озираясь безумными, налитыми кровью глазами. Но едва его пальцы коснулись края деревянного борта, из снежного месива вынырнула широкая, мозолистая рука Платонова.

Алексей, задыхаясь, вслепую нащупал ворот полушубка бандита, дернул его на себя, вдавливая лопатками обратно в снег, и навалился сверху всем весом своего тела.

В правой руке опера тускло блеснула тяжелая вороненая сталь.

Трофейные немецкие наручники цейсовского образца с сухим, безжалостным щелчком храповика захлопнулись на правом запястье Татарина. Второй браслет Платонов с силой защелкнул на толстой чугунной скобе строительного короба, намертво приковав главаря к тяжелому бревенчатому основанию.

— Всё, Сабир, — прохрипел Платонов, утирая окровавленный лоб рукавом. Дыхание сыщика вырывалось белыми клубами, раненое плечо горело огнем, но в голосе звенела окончательная, непобедимая победа: — Кончилась твоя Печора. Приехали на Чистые пруды.