— А я ведь знаю, Леха, — негромко, почти шепотом произнес Громов, в упор глядя на Платонова.

— Что знаешь? — насторожился Алексей.

— Про тебя знаю. Всё знаю.

Костя с трудом шевельнул забинтованной рукой, указав пальцем на картину:

— Справки навёл… Ты до Кенигсберга, старлей, кисть в руках лихо держал. А на фронте только матерные частушки на привалах орал да трофейный шнапс из фляжки глушил в три горла. И баб… баб ты других любил — горластых, сочных, из медсанбата, чтоб без всяких там стихов и романсов при луне. А стрелял… Стрелял ты лихо, да не так. Ты ж теперь бьешь навскидку, словно у тебя в глазу цейсовский прицел вмонтирован, а двигаешься… Чистый зверь. Никакой войсковой разведчик так не ходит, как ты в Кунцево по балкам скакал.

У Платонова внутри на мгновение все сжалось в тугой узел. Пальцы невольно коснулись рукояти нагана на тумбочке, но взгляд Громова оставался ясным и спокойным — в нем не было ни подозрения, ни вражды.

— Думаешь, я дурак, Платонов? — тихо продолжал капитан, кривя губы в теплой улыбке. — Ты другим стал. Будто прежнего Лёху закопали, а в его шкуру… кого-то совсем иного поселили. Мудрого. Страшного иногда. И бесконечно правильного.

Громов глубоко, с легким хрипом вздохнул:

— Только знаешь что, брат? Мне плевать, кто ты есть на самом деле. Хоть архангел с неба, хоть черт из преисподней. Тот, прежний Платонов, под Бреслау с Ваниным золото прятал и в карман норовил заглянуть. А ты… Ты ради меня одного семерых волков положил и на своем хребте пять верст по сугробам тащил, едва живой. Ты мне больше, чем родной брат теперь. И если кто на Петровке или в МГБ вякнет, что Платонов не тот за кого себя выдает — я тому глотку лично перегрызу. Понял меня?

Алексей медленно выдохнул застрявший в груди воздух, чувствуя, как от сердца отваливается огромный, давивший годами камень. Он сжал здоровую ладонь Громова:

— Понял, Костя. Спасибо тебе. За всё.

— Да ладно, сочтемся, — капитан прикрыл глаз, погружаясь в спасительную дремоту. — Ты лучше… карабин почисти. Сабир на Сретенку пошел. Он это просто так не оставит. Жди беды, Леха… Ох, жди беды…

Слова Громова оказались пророческими.

Не успели кремлевские куранты отбить три часа пополудни, как за окном, со стороны Садового кольца, послышались тревожные, надсадные гудки пожарных сирен, разрывающие морозный воздух паническим воем. В небе над старой Сретенкой, застилая серые ноябрьские тучи, тяжело и грозно поднимался густой столб черного жирного дыма.

Лагерная война перешла в открытое наступление. Воры бросили вызов советской власти прямо в сердце столицы.

Черный жирный дым над Сретенкой поднимался столбом до самого свинцового брюха туч, не рассеиваясь на ветру, а оседая на крыши окрестных переулков хлопьями липкой маслянистой копоти.

Платонов оставил Громова на попечение дяди Миши, строго-настрого наказав старому солдату запереть дубовую дверь на два оборота и ни при каких обстоятельствах не открывать ее без условного стука — три коротких, два тяжелых. В кармане москвички лежал перезаряженный наган, в левом предплечье после уколов пенициллина и свежей перевязки пульсировал тупой, но вполне терпимый жар, позволявший действовать без оглядки на боль.

До угла Сретенского бульвара и Рыбникова переулка Алексей добежал за десять минут.

Здесь уже стоял плотный, ощетинившийся штыками войсковой заслон. Здание восемнадцатого отделения милиции — двухэтажный дореволюционный особняк из красного кирпича — горело яростно, изнутри, выплевывая сквозь выбитые оконные проемы первого этажа длинные языки оранжевого пламени. Возле парадного крыльца с надсадным свистом качали воду две пожарные автоцистерны ПМЗ; брезентовые рукава, протянутые от уличных гидрантов, трескались на морозе, покрываясь ледяной коркой, а вода, хлеставшая на раскаленные стены, моментально превращалась в густые клубы удушливого белого пара.

Посреди заснеженной мостовой, прямо на расстеленной серой плащ-палатке, лежали двое.

Дежурный по отделению капитан милиции лежал навзничь, с разорванной взрывом гранаты грудью; рядом покоился молоденький сержант-связист с обугленным лицом. Нападавшие действовали по лагерной науке: сначала швырнули в распахнутую форточку дежурки две армейские бутылки с горючей смесью, а когда часовые бросились к дверям, сметая дым — ударили в упор из карабинов и забросили следом противопехотную «лимонку».

Оцепление вокруг пожарища держали уже не простые постовые.

Вдоль переулка плотной стеной стояли бойцы отдельной мотострелковой дивизии особого назначения имени Дзержинского — рослые, плечистые парни в новеньких полушубках, серых каракулевых папахах с синими донцами и с автоматическими винтовками Симонова наперевес. За их спинами мерно рокотал тяжелый трехосный бронеавтомобиль БА-64 с развернутой в сторону дворов пулеметной башенкой.

Возле штабного фургона комендатуры стоял Крид. Майор был без шапки, накинув шинель на могучие плечи, и слушал сбивчивый доклад перепуганного начальника районного отдела. Рядом с командирами, кутаясь в темно-синее форменное пальто с поднятым воротником, стояла Вера Шестакова. Лицо девушки казалось выточенным из гипса, пальцы в шерстяных перчатках сжимали полевую планшетку, а взгляд неотрывно следил за пылающими окнами второго этажа, где трещали деревянные перекрытия архива.

— Платонов! — Крид обернулся первым, безошибочно выхватив шагающего сквозь солдатскую цепь старлея. В светлых глазах великана полыхнула тяжелая, смертоносная искра. — Живой, черт… Где Громов?

— В надежном месте, товарищ майор, — негромко, но твердо ответил Алексей, подходя к группе. — Раны обработаны, антибиотик вколот, криз миновал. Жить будет наш капитан.

Вера при этих словах шумно, с прерывистым вздохом перевела дух; плечи ее опустились, а в темных глазах на мгновение мелькнула такая теплая, благодарная глубина, что Платонов невольно задержал на ней взгляд.

— Мальцев только что из Кремля вернулся, — Крид мотнул головой в сторону броневика, и голос начальника убойного отдела прогремел подобно раскату грома над затихающей улицей. — Сабир перешел черту, старлей. Поджог отделения среди бела дня, убийство караула при исполнении — это уже не бандитизм. Это открытый контрреволюционный мятеж. Дивизия Дзержинского поднята по боевой тревоге в полном составе. Сретенский, Басманный и Красносельский районы блокированы наглухо. На каждом перекрестке — посты с пулеметами, проверка документов у каждого встречного, всех без прописки гребут до выяснения.

— Куда они ушли, Виктор Иванович? — Алексей повернулся к пожарищу. — Отделение подожгли пятнадцать минут назад. Сквозь кольцо на Садовом они бы пробиться не успели, там заставы с бронетехникой встали еще в полдень.

— Сюда они пошли, — подала голос Вера, раскрывая планшетку с планом застройки квартала. — Двор проходной, через арку дома номер шесть выходит прямо в Гусятников переулок к Чистым прудам. Пожарный расчет доложил: двое в черных полупальто с узлами перемахнули через забор артели инвалидов и ушли к прудам. Один из них хромает, второй рослый, широкоплечий, в надвинутом на глаза треухе.

— Сабир и его последний стрелок, — Платонов прищурился, глядя на темные силуэты доходных домов, поднимавшихся за линией бульвара.

Шестиэтажные дореволюционные громады с тяжелыми карнизами, лепными эркерами и сложной системой чердачных переходов стояли вплотную друг к другу, образуя неприступный каменный монолит.

— Они не станут прорываться через кордоны на мостовых, — быстро произнес опер, восстанавливая в памяти топографию района. — Татарин в тридцатые годы грабил ювелирные лавки на Мясницкой. Он знает эти чердаки как свои пять пальцев. Там под кровлей единая система слуховых окон и пожарных лестниц тянется от Покровских ворот до самого Кировского проезда! Если он уйдет по верхам — растворится в коммуналках у Мясницкой, ищи свищи потом в полуторамиллионном муравейнике!

— Дзержинцы дворы перекрывают, — Крид рванул из деревянной кобуры тяжелый «Маузер», взводя курок с сухим, лязгающим щелчком. — Платонов, бери Шестакову и взвод автоматчиков, заходи с Гусятникова. Я перекрою фасад по бульвару. Живым Сабира не выпускать. Этот волк должен сдохнуть здесь.