— Помолчите, Громов, — одернула его Вера Николаевна, хотя сама заметно побледнела и крепче прижала к груди кожаную папку с материалами из архива Минздрава. — Наше следствие идет в рамках закона под надзором городской прокуратуры. Никакое другое ведомство не имеет права изымать производство без личного распоряжения Генерального прокурора Союза.
— Вы это им в лицо скажите, Верочка, они посмеются, — криво усмехнулся Грач. — У них на каждый закон своя инструкция за тремя нулями припасена.
Один из часовых молча, без единого слова перегородил проход прикладом карабина. Но Шестакова лишь холодно вскинула подбородок, распахнула свое прокурорское удостоверение прямо перед носом конвоира и с ледяным спокойствием отчеканила:
— Младший юрист Шестакова, процессуальный руководитель следственной группы. Руки опустите, сержант, иначе через пять минут пойдете под арест за препятствование законным действиям следствия.
Боец растерянно моргнул, покосился на напарника и нехотя убрал оружие. Платонов первым толкнул дубовую дверь.
В кабинете было накурено до рези в глазах, но пахло не привычной дешевой махоркой или едким «Беломором», а тонким, сладковатым и дорогим табаком «Герцеговина Флор». За столом следователя, вальяжно откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу, сидел незнакомец.
Это был мужчина лет сорока пяти в безукоризненно сшитом закрытом френче цвета маренго со знаками различия подполковника государственной безопасности. Худощавое, гладко выбритое до синевы лицо, аккуратный косой пробор на темно-русых волосах и тонкие, словно бескровные губы придавали чекисту сходство с заграничным дипломатом или университетским экзаменатором. Рядом с ним, на краешке стула, тоскливо и потно ерзал полковник Дронов, сжимая в пудовых кулаках скомканный носовой платок, а у стены навытяжку застыл молодой капитан госбезопасности с объемистым кожаным портфелем под мышкой.
При появлении вошедших подполковник даже не шелохнулся, лишь медленно выпустил под потолок ровное сизое колечко дыма и смерил троицу ленивым, пронизывающим взглядом светлых водянистых глаз.
— А вот и наши знаменитые следопыты, — голос чекиста оказался мягким, бархатным, с легкой вкрадчивой хрипотцой, от которой по спине невольно пробегал неприятный холодок. — Наслышан, товарищи. Много наслышан. Подполковник Бородин, Второе главное управление Министерства государственной безопасности СССР. Прошу садиться. Хотя нет, стойте, разговор у нас получится не слишком долгим.
Дронов тяжело кашлянул в кулак, торопливо вставив свое слово:
— Вот, товарищ подполковник, знакомьтесь. Старший лейтенант Платонов, оперуполномоченный убойного отдела. Шестакова — из районной прокуратуры, надзирает. А капитан Громов при них на подхвате. Я же вам докладывал: ребята фронтовые, рьяные, но из-за недостатка политической грамотности занесло их не в ту степь.
Бородин слегка повел тонкой ладонью, и полковник милиции мгновенно замолчал, словно ему перекрыли кислород.
Чекист затушил папиросу в массивной чугунной пепельнице, неторопливо поправил серебряные запонки на манжетах и открыл лежавшую перед ним картонную папку с красной диагональной полосой:
— Мы внимательно ознакомились с вашими, с позволения сказать, теоретическими изысканиями, старший лейтенант. И с протоколом утреннего совещания у товарища Дронова, и с записками вашей следственной части. Скажу прямо, Платонов: вы меня удивили. Человек с боевыми орденами, бывший войсковой разведчик — и вдруг занимаетесь неприкрытым идеологическим вредительством в стенах Московского уголовного розыска.
— Не припомню, чтобы раскрытие умышленных убийств советских гражданок считалось вредительством, товарищ подполковник, — совершенно спокойно отозвался Алексей, не тронувшись с места и глядя чекисту прямо в зрачки.
Бровь Бородина чуть приподнялась. В кабинете повисла звенящая, опасная тишина, в которой даже дыхание Дронова казалось чересчур громким.
— Раскрытие преступлений — святая обязанность милиции, — наставительно произнес подполковник госбезопасности, постукивая длинным ногтем по зеленому сукну. — Но то, чем занимаетесь вы — это не розыск. Это попытка протащить в советскую криминалистику буржуазную лженауку самого низкого пошиба. Какие-то «психологические портреты», «анатомия зверя», рассуждения о сексуальных комплексах и маниакальных ритуалах… Вы что себе позволяете, старший лейтенант? Вы всерьез полагаете, что в столице социалистического государства, накануне великого всенародного праздника, советский гражданин может душить артисток ради срезания волос? Вы где живете — в Чикаго времен сухого закона или в Москве тысяча девятьсот пятьдесят первого года?
— Я живу в реальном городе, товарищ подполковник, — с железной настойчивостью парировал Платонов. — И работаю с реальными трупами. На телах трех погибших девушек нет ни одной листовки, нет следов диверсионной работы и шпионской конспирации. Зато есть одинаковый способ удушения тонким шелковым шнуром, одинаковое время нападения и хирургический срез пряди волос с черепа. Это почерк одного конкретного душегуба, действующего по четко сформированной внутренней мании.
— Чушь собачья! — Бородин впервые повысил голос, и в его интонациях прорезался металл опытного следователя по особо важным делам. — Не бывает никакой «внутренней мании» вне классовой борьбы! Убийства балерин ведущих столичных театров — это спланированная акция вражеской агентуры! Американская и британская разведки через своих недобитых прихвостней пытаются спровоцировать панические настроения среди московской интеллигенции, сорвать правительственные торжества и дискредитировать органы советской власти перед лицом иностранных гостей! Это государственный террор в миниатюре, а вы малюете нам портрет какого-то полоумного доктора-одиночки!
Чекист резко повернулся к Шестаковой, ткнув пальцем в ее сторону:
— А вы, младший юрист Шестакова? Вместо того чтобы направить следствие по линии партийной бдительности, вы потакаете этим фрейдистским бредням! Вы сегодня самовольно влезли в закрытые картотеки Министерства здравоохранения, подняли личные дела ведущих хирургов страны, заслуженных профессоров, светил науки, оперирующих членов правительства! Вы понимаете, под какую статью себя подводите? Это прямая попытка дезорганизовать работу кремлевской медицины накануне важнейших государственных пленумов! По чьей указке вы начали копать под профессуру? Кто вам дал эти фамилии⁈
Вера выдержала этот бешеный напор поразительно стойко. Ее подбородок оставался гордо приподнятым, а темные глаза смотрели на подполковника госбезопасности с ледяным презрением:
— Следствие руководствуется статьями сотой и сто первой Уголовно-процессуального кодекса РСФСР, гражданин подполковник. Фамилии были отобраны исключительно на основании объективных материальных улик: типа найденного на месте преступления инструмента завода «Красногвардеец» и специфических медикаментозных следов на телах жертв. Никакой политики здесь нет. И если МГБ видит вражеский заговор в банальном маньяке, у которого руки по локоть в девичьей крови — значит, ваше ведомство рискует получить еще десяток трупов прямо на улицах столицы.
Дронов от таких слов буквально сполз со стула, шумно хватая ртом воздух и косясь на дверь, словно ожидая, что конвой сейчас же наденет на следовательницу наручники.
Однако Бородин не закричал. Напротив, его лицо мгновенно остыло, губы снова сложились в тонкую, ядовитую усмешку человека, привыкшего переламывать чужие судьбы одним росчерком пера.
— Смело, гражданочка прокурор. Очень смело. Только совершенно бессмысленно, — чекист поднялся из-за стола, застегнул верхний крючок френча и кивнул своему адъютанту.
Молодой капитан шагнул вперед, выложил из портфеля пухлый пакет из плотной крафтовой бумаги, опечатанный тремя сургучными печатями, и положил его на стол перед Платоновым:
— Значит так, товарищи милиционеры. Кончились ваши игры в сыщиков. Дело о нападениях в Нескучном саду, у Новодевичьего монастыря и в Сокольниках постановлением Особого совещания изымается из производства МУРа и передается во Второе главное управление МГБ. Все материалы, акты вскрытия, фототаблицы и вещественные доказательства — включая хирургические ножницы — подлежат немедленной сдаче капитану Воронову под опись.
