— Ни в чем, товарищ полковник, — мягко, но твердо перебил его Платонов, присаживаясь напротив. — Идет проверка каналов утечки строго учетных медикаментов особой группы «А» и хирургического инструментария госпитального типа. Нас интересуют только те специалисты высшей квалификации, кто проходил службу в эвакогоспиталях первого эшелона, имел контузии головного мозга и по состоянию здоровья или специальным заданиям отсутствовал в столице в период с осени сорок седьмого по текущий год.

Гинзбург внимательно посмотрел на Алексея поверх стекол, помолчал пару секунд, оценивая непреклонное выражение лица старлея, и принялся за работу.

Шкафы скрипели, карточки шелестели под пальцами старого кадровика, словно сухие листья. Постепенно из сотен фамилий круг начал сужаться, отсекая невиновных.

Один заслуженный хирург в сорок восьмом находился в Москве и ежедневно оперировал в Боткинской — отпал. Второй, академический консультант по грудной хирургии, перенес тяжелейший инсульт и с трудом владел правой рукой — отпал, таким пальцам шелковый шнур не подчинится. Третий уехал преподавать в Киевский мединститут и вернулся лишь в прошлом месяце, не имея отношения к Большому театру.

К исходу третьего часа на столе остались лежать всего три личных дела.

— Вот эта тройка укладывается в ваши рамки почти безупречно, — Гинзбург пододвинул папки сыщикам, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Первый — доцент кафедры топографической анатомии Сеченовского института Борис Эммануилович Штерн. На фронте был начальником хирургического отделения полевого подвижного госпиталя. В сорок третьем под Курском попал под бомбежку, получил тяжелейшую закрытую черепно-мозговую травму с поражением слухового нерва. В сорок седьмом году был направлен в советскую оккупационную зону в Германии, возглавлял хирургическую клинику в Потсдаме. Вернулся в Москву в мае этого года. Живет один в трехкомнатной квартире на Пятницкой, холост. Консультирует балетную труппу филиала Большого театра по вопросам травм связочного аппарата.

— Штерн… — пробормотал Грач, разглядывая фото сухощавого мужчины с умными, глубоко посаженными глазами и щегольскими усиками. — Подходит, чертяка. И Потсдам, и контузия, и балет под боком. А второй кто?

— Второй — полковник медицинской службы в отставке Лев Николаевич Оболенский, ведущий консультант госпиталя Бурденко, — продолжил кадровик. — С сорок седьмого по пятидесятый год находился в закрытом военном санатории в Крыму, долечивал последствия ранения в позвоночник и тяжелый посттравматический невроз. Имеет неограниченный доступ к спецхрану морфина и кураре. Живет в собственном бревенчатом особняке в Серебряном Бору, ведет затворнический образ жизни, из дома выезжает редко, только на персональные консилиумы.

Вера Николаевна тем временем уже открыла третью папку, затянутую широкой шелковой лентой, и замерла, вчитываясь в титульный лист. Дыхание девушки на мгновение перехватило.

— А третий, товарищ Гинзбург? — спросила она, и в ее голосе прозвучало странное напряжение.

— Третий — профессор Арнольд Моисеевич Заславский, — старый полковник осторожно снял очки и протер их фланелевым лоскутом. — Фигура исключительного масштаба. Главный хирург-консультант Санитарного управления Кремля, член-корреспондент Академии медицинских наук, личный врач многих видных деятелей партии и искусства. Всю войну провел на передовой, был главным хирургом 3-й ударной армии, брал Берлин. В октябре сорок седьмого года специальным решением правительства был откомандирован на закрытый объект Министерства обороны на Урале — курировал медико-биологическое обеспечение атомного проекта. Вернулся в столицу ровно четыре месяца назад, в июле пятьдесят первого. Проживает на Знаменке, в старинном двухэтажном особняке, переданном ему в личное пользование по постановлению Совета Министров. Жена и дочь погибли в Минске в сорок первом в гетто. Одинок. Страдает периодическими приступами тяжелейшей бессонницы и мигренями, возникшими после контузии при штурме Зееловских высот.

Платонов придвинул к себе дело Заславского. С фотографии на него смотрело породистое, худощавое лицо пожилого человека с высоким чистым лбом, коротко подстриженными седыми волосами и невероятно тяжелым, глубоким, пронизывающим взглядом темных глаз. На снимке профессор был запечатлен в безупречно сидящем темно-сером драповом пальто с широким воротником из черного бобра.

В графе «Общественная деятельность» мелким каллиграфическим почерком значилось: «Председатель художественно-попечительского совета хореографического училища при Государственном академическом Большом театре Союза ССР. Осуществляет научный надзор за физическим состоянием ведущих солисток балета».

— Бобровый воротник, — негромко, чеканя каждое слово, произнес Алексей, поднимая глаза на Шестакову. — И училище, и Большой, и отдельный особняк на Знаменке, где толстые стены и никаких любопытных соседей по коммуналке.

— И перерыв на четыре года, — добавила Вера, бледнея. — Урал, закрытый номерной город. Там балерин не было. Там были только колючая проволока, охрана госбезопасности и урановые котлы. Зверь сидел в клетке государственной тайны, пока его не вернули обратно в Москву.

Грач нервно забарабанил пальцами по столу, оглядываясь на двери:

— Слышь, Леха… Ты понимаешь, на кого мы сейчас замахнулись? Заславский кремлевских шишек на столе режет! Его сам Берия знает в лицо, он министрам аппендициты вырезает! Если мы с этой папкой к Дронову сунемся, он нас прямо в кабинете под караул посадит за клевету на советского академика!

— Мы не пойдем к Дронову, — отрезал Платонов, захлопывая папку и возвращая ее кадровику. — У нас остался всего один день. И сейчас мы поедем на Знаменку. Не арестовывать, не устраивать засаду. Мы посмотрим, как живет товарищ профессор, чем пахнет в его парадном и куда выходят окна его кабинета.

— Товарищи офицеры, — старый полковник Гинзбург поднялся, забирая скоросшиватели трясущимися руками, и посмотрел на сыщиков с неприкрытым страхом во влажных глазах. — Я вам этих дел не показывал. Вы их не видели. Если этот разговор выйдет за пределы этой комнаты до официальных обвинений, меня расстреляют в подвале за разглашение государственной тайны первой категории.

— Будьте спокойны, полковник, — тихо произнесла Вера, застегивая пальто. — Прокуратура умеет хранить тайны. Но еще лучше мы умеем защищать живых от мертвецов.

Сыщики спустились по темной гранитной лестнице министерства на морозную улицу. Метель над Москвой улеглась, уступив место звенящей, кристальной стуже. Время, отпущенное городским комитетом партии, таяло с каждой минутой, а впереди перед группой Платонова вырастала глухая, неприступная стена номенклатурного могущества, за которой укрывался самый страшный и расчетливый хищник послевоенной столицы.

В коридорах третьего этажа на Петровке стояла непривычная, какая-то кладбищенская тишина. Обычно здесь всегда что-то громыхало: стучали пишущие машинки в канцелярии, дежурные орали в телефонные трубки, конвоиры переругивались на лестничных клетках, выводя задержанных на допрос. Сейчас же опера и следователи жались по стеночкам, курили в кулак у закрытых дверей и говорили исключительно шепотом, испуганно косясь на парадную лестницу.

Возле четвертого кабинета застыли двое рослых бойцов отдельного батальона комендатуры в темно-синих шинелях с малиновыми петлицами и ярко-васильковыми околышами фуражек. Безупречно начищенные яловые сапоги, скрипучие новенькие портупеи и новенькие карабины с примкнутыми гранеными штыками за плечами — гости с Лубянки объявились без предупреждения.

Костя Громов, поднимавшийся следом за Платоновым и Верой, при виде васильковых фуражек мгновенно помрачнел, сплюнул через губу и тихо процедил сквозь зубы:

— Ну все, приплыли к пристани, тушите свет, сливайте воду. Чекисты пожаловали. Если эти орлы на порог встали — значит, наше дело сейчас аккуратно завернут в газетку «Правда», перевяжут бечевкой и унесут в свои подвалы. А нас за компанию потаскают по спецкабинетам с вопросиками, почему это советские милиционеры вместо классовой бдительности буржуазную заразу разводят.