Это была ссылка. Почётная, обставленная как отеческая забота, но оттого не менее страшная. Это был домашний арест под государевым присмотром. Анна Стефановна задохнулась от такой неслыханной дерзости, открыла рот, чтобы возразить, закричать, проклясть, но слова застряли у неё в горле комом. А мальчик… мальчик просто отвернулся от неё. И сделал короткий, почти незаметный взмах рукой в сторону выхода. Жест был мимолётный, едва уловимый, но в нём была такая абсолютная, такая непререкаемая власть, что все присутствующие инстинктивно попятились, освобождая дорогу.

Растерявшаяся, раздавленная, не верящая в происходящее княгиня Анна, пошатнувшись, опёрлась на руки своих сыновей, и они, с лицами, выражавшими лишь оторопь, повели её к выходу. Вся её горластая свита, притихшая и смертельно испуганная, семеня, последовала за ней. Когда последний из них скрылся за дверью, государь медленно повернулся к Шигоне и Безубцеву.

— Иван Игнатьевич. Поставь во дворце на Воробьёвых и вокруг него людей надёжных. Моих людей. Из государева полка и жильцов. Чтобы вели строгий учёт, кто к Глинским на поклон ездит, с какими речами, с какими дарами. И к кому они гонцов своих шлют. Каждое письмо, каждая весточка — всё должно быть мне известно. Но то будет пригляд гласный, для острастки. Тебе же, Иван Юрьевич, — его холодные глаза впились в Шигону, — надлежит организовать и пригляд негласный. С теми же целями.

Шигона и Безубцев молча поклонились до земли. Им не нужно было объяснять дважды. Они всё поняли. Мальчик не просто изолировал опасных и непредсказуемых родственников. Он хладнокровно превращал их в наживку, в приманку, на которую должны были клюнуть все их сторонники, все недовольные, все, кто мог представлять угрозу его власти в будущем. Это был ход не ребёнка. Это был ход гроссмейстера, видящего партию на много шагов вперёд.

— Будет исполнено, государь, — твёрдо ответил Шигона за двоих.

Когда государь, кивнув, удалился, оставив их переваривать случившееся, Шигона, не теряя ни минуты, вышел и проследовал в соседнюю, пустую в этот час приказную избу. Он огляделся и негромко позвал:

— Фома!

Из тёмного угла, где он до этого стоял незаметно, как тень, отделилась фигура. Невысокий, совершенно неприметный мужичок лет сорока, в поношенном подьяческом кафтане, с редкой бородёнкой и такими бесцветными, ничего не выражающими глазами, что на него можно было смотреть и не видеть. Фома был его человеком. Его глазами и ушами в этом кишащем змеями Кремле. Шигона начал выстраивать свою сеть осведомителей ещё при покойном Василии Третьем, когда понял, что придворные интриги опаснее татарских набегов. Он находил людей незаметных, обиженных, тех, на кого никто не обращал внимания — мелких приказных, псарей, клюшниц, нищих на паперти. Он платил им не золотом. Он платил им защитой, помощью, своим словом. И они были верны ему, как псы.

— Слушаю, Иван Юрьевич, — голос у Фомы был такой же бесцветный, как и его внешность.

— Собирай людей, — Шигона говорил быстро, вполголоса, отчеканивая каждое слово. — Десяток лучших. Из тех, кто не болтает. Поедете на Воробьёвы горы. Тайно. Встанете в лесу, в деревнях окрестных. Под видом охотников, дровосеков, торговцев — кого угодно.

Он выдержал паузу, глядя в немигающие глаза своего шпиона.

— Во дворец на Воробьёвых сегодня свезут всех Глинских. Ваша задача — полный надзор. Кто приезжает, с чем, о чём говорят. Кто уезжает, куда, с какими письмами. Всех гонцов перехватывать. Письма читать и доставлять мне. Немедленно. Ни одна мышь не должна проскользнуть незамеченной. Понял?

Фома молча кивнул. В его глазах не было ни удивления, ни страха. Только деловитое понимание.

— Людей во дворце тоже поставь. В челядь, в охрану. Купи, припугни — как знаешь. Мне нужны глаза и уши внутри.

— Будет сделано, Иван Юрьевич, — так же бесцветно ответил Фома и, не поклонившись, просто растворился в тенях коридора, словно его и не было.

Выслушав до конца сбивчивый, испуганный шёпот постельничего, доложившего о прибытии и размещении во дворце очередного родственника, и отпустив его едва заметным кивком, Шигона медленно вынырнул из воспоминаний. Образ бесцветного Фомы, растворяющегося в сумраке, поблек, уступая место гудящей в ушах реальности. Тяжёлыми, неторопливыми шагами он подошёл к, обрамлённому резным деревом, распхнутому окну и уперся взглядом в залитый уже вечерним солнцем, суетливый кремлёвский двор. Внизу, словно муравьи в растревоженном муравейнике, сновали туда-сюда служивые люди, неспешно проезжали, поскрипывая, гружёные возы, торопливо пробегали к своим государыням боярышни со своими мамками, чинно шагали, позвякивая оружием, сменяющиеся караулы. Обычная, на первый взгляд, повседневная жизнь сердца государства.

Но теперь, после всего, что случилось, утренние события во дворце больше не казались ему чудом. И уж тем более не казалось чудом то, что произошло на похоронах, а потом и после. Та внезапная, недетская царственность в голосе, когда мальчик-князь обратился к боярам, тот пронзительный, заставивший замолчать всех взгляд, то подавляющее волю проклятие Тучкова, та слеза, что скатилась по щеке в самый нужный, единственно верный миг, когда ропот толпы почти перерос в кару…

Нет, это не было божественным наитием или детской непосредственностью. Это был расчёт. Холодный, выверенный, гениальный в своей простоте расчёт. Шигона не знал, как именно мальчик это делает. Но с леденящей душу ясностью он начинал понимать — зачем. И от этого простого, как удар топора, понимания по спине, под дорогой одеждой, побежал противный, липкий холод. Этот мальчик, этот ребёнок, которому они все ещё по привычке утирали нос, строил своё царство. Не будущее, нет. Прямо сейчас. В этот самый миг. На их костях, на их самолюбии, на их страхах и на их слабостях. И он, Иван Юрьевич Шигона-Поджогин, верный слуга государев, похоже, был избран первым камнем в основании этого нового, страшного здания. Или, быть может, первым, кто ляжет под этот самый камень, если окажется недостаточно прочен. Выбор был невелик, и отступать было уже поздно.

Слух о том, что государь-сирота, едва схоронив мать и отправившись спасать молитвой мир, повелел назавтра же сбирать совет великий, пронёсся по Москве быстрее весеннего половодья или пожара. Он не разливался водой или огнём по улицам, но затоплял души, просачиваясь в щели теремов и ветхих изб, гудя в душных харчевнях и на продуваемых всеми ветрами церковных папертях. Разнёсся не грохотом барабанов и не гонцами в мыле, не дьяками, охрипшими у Лобного места.

Его передавали бабы, сбившиеся в кучу у замёрзших за ночь колодцев, тихим шёпотом, от которого по спинам бежал мороз; его глухо катали по торговым рядам, где среди гор мороженой рыбы, заледеневших туш, шкур и воска каждый, от купца в шубе до нищего в рогоже, толковал на свой лад вчерашнее чудо на площади. Одни клялись, что видели, как от слов мальчишки-государя небо прояснилось и выглянуло солнце; другие божились, что сама земля под ногами бояр-изменников гудела и дрожала, готовая разверзнуться. И все, от мала до велика, сходились в одном: грядёт что-то невиданное, страшное и, быть может, долгожданное.

И потому, когда ещё и солнце не встало, а лишь подкрасило бледным, стылым киселём восточный край неба, у всех ворот Кремля уже стоял народ. Он пришёл не по указу, а по велению сердца, по зову той новой, смутной надежды, что зажглась вчера вместе с яростью в глазах юного Ивана. Толпы стояли молча, плотно, недвижно, и пар от дыхания тысяч людей поднимался над ними седым, клубящимся туманом, будто дымилась сама земля. Мужики в армяках, суровые, небритые, сгрудились, опираясь на обледенелые посохи; у многих за кушаками были демонстративно заткнуты плотницкие топоры — не для работы, а на всякий случай.

Бабы, закутанные в тёмные посконные платки так, что виднелись только глаза — внимательные, ждущие, недобрые, полные затаённой вековой обиды. Ремесленники, отложив до времени молотки и рубанки, сбились в угрюмые кучки; их рабочие руки, привыкшие к инструменту, казались неуместными и чужими в праздном скрещении на груди. Ни криков, ни смеха, ни обычной утренней брани. Только тяжёлое, гнетущее молчание и тысячи глаз, вперившихся в каменные арки ворот, словно пытаясь взглядом прожечь толщу стен и увидеть, свершится ли обещанное правосудие.