Жизнь строителя была проще, грубее, приземлённей. Я месил бетон лопатой в корыте, таскал кирпичи в ящиках, строил панельные дома на окраине города, который разрастался, как гриб. Руки в мозолях, застарелых, грубых, спина ноет после двенадцатичасовой смены, тянет так, что разогнуться больно, но есть водка по вечерам в рабочем бараке, есть анекдоты товарищей — грязные, смешные, повторяющиеся, есть удовлетворение от того, что дом растёт, этаж за этажом, что ты своими руками создаёшь что-то настоящее, материальное. Я знал, как класть кирпич правильно, под уровень, с перевязкой швов, чтобы стена стояла века, чтобы не треснула, не поползла, знал, как мухлевать, когда прораб отворачивался, как экономить раствор, как делать работу быстро, но не слишком качественно, чтобы уложиться в план. Знал цену каждой копейки, потому что семью кормить надо — жену Верку и троих пацанов, вечно голодных, вечно в драных штанах.
Старатель. Я стоял по пояс в ледяной воде горной речки, промывал породу в деревянном лотке, совершая монотонные, отточенные движения. Пальцы онемели, давно потеряли чувствительность, одежда насквозь мокрая, прилипла к телу, комары жрут безжалостно — лицо, шею, руки, — оставляют багровые волдыри. Тайга вокруг — глухая, первобытная, бесконечная, равнодушная к человеческим страданиям и надеждам. Неделями никого, кроме напарника-якута, немногословного и угрюмого, только шум воды да крик птиц, да вой волков по ночам. И вдруг — блеск в лотке. Золото. Крупинки, песчинки драгоценного металла, сверкающие в мутной воде. Сердце колотится, кровь стучит в висках. Это богатство, это свобода, это билет в другую жизнь, это возможность вернуться домой, в Рязань, к матери, купить дом, зажить по-человечески. Но золото кончается, жила истощается, приходится идти дальше, искать новое место, новую жилу, углубляться в тайгу, рискуя не вернуться.
Потом был моряк. Палуба качается под ногами, доски скрипят, солёный ветер хлещет в лицо, обжигает кожу, паруса надуты, как брюхо беременной женщины, и судно режет волны, направляясь к горизонту, к краю света. Я знал каждый узел — беседочный, восьмёрку, выбленочный, штык, — мог завязать их с закрытыми глазами, в темноте, в шторм. Знал каждую снасть, каждый блок, каждую мачту. Знал, как читать звёзды, как ориентироваться по созвездиям, как предсказывать шторм по цвету неба, по поведению птиц, по особому запаху моря. Знал вкус рома — жгучий, обжигающий горло, — и песни портовых кабаков в каждом порте старой доброй Англии, похабные и грустные одновременно. Знал страх, когда волны вздымаются выше мачт, когда море превращается в кипящий котёл, и кажется, что оно хочет проглотить тебя целиком, размолоть в щепки вместе с судном.
Следом охотник. Тишина зимнего леса, такая плотная, густая, что слышно, как падает снег, как хрустит наст под лапами зайца за сотню метров. Я шёл по следу зверя, читал знаки — надлом ветки, свежий отпечаток лапы на снегу, помёт, ещё тёплый, дымящийся на морозе. Знал повадки лося, медведя, волка, рыси, знал, где зверь ляжет на дневку, куда придёт на водопой, где пересечёт тропу. Винтовка в руках — старый Хокен деда, — не просто оружие, а продолжение тела, часть меня. Выстрел. Дым. Запах пороха. Зверь падает, взметнув снег. Я подходил, смотрел в угасающие глаза, и каждый раз чувствовал одно и то же — благодарность и сожаление, уважение к добыче, которая отдала свою жизнь, чтобы я мог жить.
Жизни сменяли жизни, наплывая, как волны. Я был кузнецом, бившим тяжёлым молотом по раскалённому железу в жаркой кузнице, чувствуя, как металл поддаётся, становится мягким, податливым, принимает нужную форму под ударами. Искры летели во все стороны, огонь горел в горне, жар стоял такой, что дышать трудно. Был лесорубом, валившим вековые сосны большой пилой-дружкой, вдвоём с напарником, в такт, слушая их предсмертный стон, треск волокон, грохот падения. Был механиком на заводе, по локоть в чёрном машинном масле, собиравшим моторы из груды железа, из десятков деталей, точно зная, что куда идёт, как затягивать болты, какой зазор оставлять. Был учителем в глухой деревенской школе, в старом деревянном здании с печкой, пытавшимся вбить в детские головы хоть что-то — грамоту, арифметику, историю, — помимо желания при первой возможности сбежать в город, подальше от этой нищеты и безысходности.
Каждая жизнь была полной, детальной, насыщенной мелочами. Я не просто видел картинки, статичные образы — я проживал их, существовал в них полностью. Чувствовал усталость в мышцах после двенадцатичасовой смены, когда руки не разогнуть, когда каждый шаг даётся с трудом. Чувствовал радость от хорошо выполненной работы — чистую, простую радость мастера. Страх перед начальством — унижающий, заставляющий опускать глаза, бубнить оправдания. Злость на несправедливость — жгучую, бессильную злость, когда премию дали не тебе, а подхалиму. Тоску по дому, когда работаешь в командировке месяцами. Знал имена жён — Марья, Катерина, Анна, Зарина, Изабелла, Лиза, — детей — Петька, Ванька, Джошуа, Алан, Микки, — друзей этих людей, их товарищей по работе. Знал их привычки — кто храпит, кто матерится, кто пьёт запоем, — их страхи — кто боится начальства, кто смерти, кто бедности, — их мечты — кто хотел машину, кто дачу, кто просто дожить до пенсии.
Был я и геологом, бродившим по горам с геологическим молотком и тяжёлым рюкзаком, разбивавшим породы в поисках руды, в поисках месторождений меди, золота, вольфрама. Знал названия минералов — кварц, полевой шпат, слюда, халькопирит, молибденит, — умел определять их по излому, по цвету черты на фарфоровой пластинке, по плотности, по реакции с кислотой. Спал в брезентовой палатке под звёздами, под шум горной реки, варил чай на костре в закопчённом котелке, записывал координаты в потрёпанный, заляпанный полевой блокнот.
Был шахтёром, спускавшимся в недра земли на километровую глубину, где воздух густой от угольной пыли, которая забивается в лёгкие, въедается в кожу, где темнота давит на плечи физически, осязаемо, где каждый день — риск не вернуться, остаться под завалом, задохнуться от метана. Знал стук отбойного молотка, вибрацию, от которой немеют руки, скрежет вагонеток, груженных углём, крики товарищей сквозь гул вентиляторов и машин. Знал, как пахнет уголь — специфически, терпко, — как чернеет кожа, въедается грязь под ногти так, что не отмыть, как саднит лёгкие после смены, как кашляешь чёрной мокротой.
Был сталеваром, стоявшим у доменной печи, у конвертера, где металл плавился при температуре полторы тысячи градусов, способной испепелить человека за долю секунды, превратить в пепел. Защитные очки, брезентовая роба, пропитанная потом и искрами, и ты выливаешь расплавленную сталь, открываешь летку, наблюдая, как она течёт огненной рекой, сияя нестерпимым белым светом, ослепительным, как кусок солнца.
Был трактористом, пахавшим колхозные поля от рассвета до заката, сидя на жёстком железном сиденье, которое трясёт так, что зубы стучат, а кости ломит. Чёрная земля переворачивалась тяжёлыми пластами, жирно блестела, птицы — чайки, вороны, грачи — следовали за плугом тучей, выклёвывая из свежей борозды червей, личинок, жуков. Пыль стояла столбом, солнце пекло затылок, а план давил — сколько гектаров вспахать, сколько засеять, не отстать от других бригад.
Был электриком, лазившим по деревянным столбам с когтями, чинившим линии электропередач в любую погоду — и в проливной дождь, когда всё скользит, и в мороз под сорок, когда металл обжигает руки, и в метель, когда не видно дальше метра. Знал, как ударяет ток, если ошибёшься, коснёшься не того провода — болью, которая проходит через всё тело, сводит мышцы, как искрит провод при коротком замыкании, как пахнет горелая изоляция — едко, противно, как плавится резина.
Был плотником, строившим избы, бани, сараи топором и пилой. Знал породы дерева — сосна, ель, лиственница, дуб, берёза, — знал их свойства, как они ведут себя, как сохнут, как трескаются. Знал, как рубить венцы в лапу и в чашу, как пригонять брёвна так, чтобы не продувало, чтобы стены стояли ровно, как конопатить щели мхом, паклей, забивая её специальной лопаткой. Топор в руках был точным инструментом, продолжением руки, каждый удар — выверенный, каждая щепка — на своём месте, каждый спил — под нужным углом.
