А ведь делай всё это Великий князь — мужчина, государь, законный правитель по праву рождения и крови — эти же самые люди возвеличили бы его, превозносили бы до небес, складывали бы о нём легенды и песни. Терпели бы все тяготы и лишения, скрипели бы зубами от боли и обиды, проклинали бы про себя, но всё равно гордились бы суровым, тяжёлым нравом своего правителя, его железной волей, его беспощадностью к врагам и непреклонностью в достижении целей. Видели бы в этом силу, мощь государства, величие власти. Восхищались бы его жёсткостью, называли бы её справедливой строгостью, необходимой твёрдостью руки. Так в общем-то и случилось позже, когда мой реципиент — законный наследник престола — вошёл в полную силу, возмужал, взял власть в свои руки и начал править самостоятельно, без оглядки на бояр и временщиков.

Но сейчас он стоял на крыльце монастыря — маленький, семилетний мальчик в золотой парче, окружённый толпой бояр, что теснились за спиной, нависали тёмной тучей, — и смотрел на эту безмолвную толпу. Смотрел на лица — грубые, обветренные, покрытые сетью морщин от солнца и ветра. Небритые, заросшие бородами, усталые, измождённые тяжёлым трудом и постоянной нуждой. Смотрел на их одежду — ношеную, многократно заштопанную, заплатанную, грязную от копоти и пыли. Смотрел на их руки — мозолистые, грубые, исцарапанные, покрытые шрамами от работы, с обломанными ногтями и потрескавшейся кожей.

Это были мои подданные. Люди, которыми мне предстояло править, за которых мне нести ответственность. Люди, которых нужно было защищать, кормить, вести за собой, делать их жизнь лучше — или хотя бы не хуже.

Но сейчас они ещё не видели во мне государя. Они видели только мальчика — слабого, беспомощного, чужого. Игрушку в руках бояр, марионетку, которую дёргают за ниточки, заставляя говорить и делать то, что нужно кукловодам. Они не ждали от меня ничего, не надеялись, не верили. Для них я был пустым местом, очередной фигурой на троне, которая ничего не изменит в их жизни.

Один из бояр — не разглядел кто именно, слишком много их толпилось за спиной — негромко кашлянул за моей спиной, намекая, что пора двигаться дальше. Покашливание было деликатным, но настойчивым. Пора возвращаться в покои, где меня ждёт обед, молитвы, тишина. Где меня можно будет засунуть обратно в клетку, где я не буду мешать взрослым заниматься настоящими делами — делить власть, строить планы, плести интриги.

Но я не двинулся с места. Продолжал стоять, вцепившись глазами в толпу, продолжал смотреть на эти тысячи лиц, на эту массу людей, что молча наблюдала за мной.

Я повернулся, оторвав взгляд от толпы, посмотрел на бояр, что толпились за мной и нависали тёмными громадами в шубах и кафтанах. Они ждали, когда я наконец сдвинусь с места, когда закончится это неловкое стояние на крыльце, когда можно будет вернуться к привычным делам. На их лицах читалось нетерпение, едва сдерживаемое раздражение. Им было неудобно стоять здесь, на виду у народа, под этими равнодушными взглядами.

Я медленно кивнул — знак, что готов идти дальше. Небольшое движение головы, едва заметное, но достаточное.

Бояре облегчённо вздохнули, расслабились, и двинулись к Грановитой палате. Шли быстро, торопливо, словно спешили уйти от этого места, от этих молчаливых свидетелей, от этого тяжёлого, давящего молчания. Шли так, будто за ними гнались, будто хотели поскорее оказаться за крепкими стенами, где можно снять маски приличия и заняться настоящими делами.

Я шёл в центре этого полукольца, маленький, незаметный, затерянный среди высоких фигур. Внезапно для всех, я вновь остановился.

Стоя в центре Соборной площади я ещё раз осмотрел толпу москвичей, что заполнила всё пространство от стен Успенского собора до Ивановской колокольни. Сейчас они стояли молча, боясь пропустить даже малую часть прохода государя, боясь моргнуть.

Апрельское солнце нещадно било в глаза, отражалось от золотых куполов ослепительными вспышками, от тающего снега — мокрыми бликами. Ветер трепал одежду. Холод пробирался под ткань, забирался под кожу, но я его почти не чувствовал. Тело работало так, как я настроил его за ночь в часовне — метаболизм замедлен, внутреннее тепло поддерживается, дискомфорт отключен.

Я глубоко вдохнул, набирая полные лёгкие весеннего московского воздуха — с привкусом дыма, конского навоза, талой воды, человеческого пота. Медленно выдохнул, контролируя каждую мышцу диафрагмы. Сосредоточился на голосовых связках, вспоминая жизни певцов, ораторов, проповедников — тех, кто умел заставить свой голос звучать так, чтобы его слышали сотни, тысячи людей без всяких усилителей.

Диафрагма — основа. Дыхание животом, глубокое, полное. Резонаторы — грудной, головной — использовать оба одновременно. Артикуляция чёткая, каждый звук на своём месте. Темп размеренный, паузы выдержанные.

Сорок лет опыта оперного певца из какой-то европейской страны — не помню уже точно, то ли Италия, то ли Австрия — лежали в моей памяти как инструкция, как учебник, открытый на нужной странице. Я помнил ощущение — как воздух проходит через связки, как вибрирует в грудной клетке, как резонирует в черепе, как выходит наружу мощной, насыщенной волной.

Я открыл рот и заговорил.

Голос вырвался из груди не детским писком, не тонким надломленным звуком, а низким, гулким, наполненным такой силой, что первые ряды толпы инстинктивно отшатнулись. Слова полетели над площадью, ударились о стены собора, отразились эхом, понеслись дальше.

— Да отсохнет язык у злословящего на сородственников государя!

Толпа замерла. Замерла мгновенно, словно время остановилось, словно все разом превратились в каменные изваяния. Даже птицы перестали кричать, даже ветер стих. Тишина была такой плотной и густой, что казалось — можно было взять её руками, потрогать, ощутить её вес и текстуру.

Я почувствовал момент. Тот самый критический момент, когда толпа балансирует на грани — либо поверит, либо засмеёт, либо растерзает, либо падёт на колени. Сейчас решалось всё.

Я сделал ещё один глубокий вдох, ещё сильнее, ещё полнее, заполняя лёгкие до самого дна.

— Да будет так, пока не решу иначе!

И в этот момент я вторгся в энергетические потоки.

Я не знал точно, как это работает — не было у меня в прожитых жизнях китайских даосских магов или тибетских тулку, способных творить настоящие чудеса. Но я помнил йогов, факиров, православных подвижников — тех, кто умел управлять теми невидимыми силами, что циркулируют в теле и вокруг него. Помнил, как это ощущается — прана, ци, благодать, жизненная энергия. Называй как хочешь, суть одна.

Я представил поток — невидимый, но ощутимый, как электрический ток, как магнитное поле. Он шёл от меня, от солнечного сплетения, тянулся через пространство, через воздух, искал цель. Вот он! Тучков-Морозов стоял слева от меня, в первом ряду бояр, с надменным лицом наблюдал за мной.

Я направил поток на него. Не зная точно, что делаю, действуя интуитивно, на ощупь, вспоминая обрывки техник из десятков разных жизней. Визуализировал, как энергия врезается в его горло, в гортань, в голосовые связки, блокирует их, пережимает, как рука сжимает трахею.

Тучков-Морозов дёрнулся. Схватился за горло обеими руками, пальцы вцепились в кожу, скребли, рвали ворот кафтана. Рот открылся широко, в немом крике, губы задвигались, пытаясь что-то сказать, но не вышло ни звука. Только хрип, бульканье, сдавленное мычание.

Лицо его налилось кровью, стало красным, потом багровым, потом почти фиолетовым. Глаза вылезли из орбит, белки налились кровью, вены на шее вздулись толстыми верёвками. Он упал на колени, продолжая скрести горло, продолжая дёргаться в судорогах, продолжая пытаться закричать.

Бояре вокруг него шарахнулись в стороны, расступились, образовали полукруг. Кто-то перекрестился широким жестом, кто-то прошептал молитву, кто-то просто смотрел с вытаращенными глазами, не веря увиденному.

Народ на площади ахнул — один общий, протяжный вздох, как волна прокатилась по толпе. Потом — тишина. Ещё более густая, ещё более давящая.