— Что за неуёмная тяга к этим театральным эффектам, к этим выверенным позам и многозначительным взглядам украдкой? От какой из прожитых жизней мне досталась эта византийская манерность, эта почти женская любовь к ритуалу? — мысль эта, острая и холодная, как игла, уколола сознание. Я ощутил её как нечто чужеродное, постыдное, как слабость, которой не место в голове государя.
Секундное, почти чувственное наслаждение от идеально выстроенной сцены, от собственной в ней роли, тут же сменилось приступом ледяного, безжалостного гнева, направленного на самого себя. Я придушил в себе эту опасную блажь, вытравил её с той же жестокостью, с какой вытравливают крамолу. Подобная чувствительность — непозволительная роскошь. Государь должен быть не артистом, упивающимся своей игрой на подмостках истории, а холодным, бесстрастным механиком власти, видящим за сверкающим фасадом лишь рычаги, пружины и противовесы. И людей, что служат деталями этого огромного, бездушного механизма.
Я медленно, шаг за шагом, прошёл мимо них к трону. Я намеренно не смотрел им в лица, в глаза. Я видел их всех сразу, боковым, почти звериным зрением, анализируя их застывшие позы, малейшее, невидимое простому глазу напряжение мышц под белым атласом.
Справа, на самом почетном, самом главном месте, стоял князь Иван Фёдорович Мстиславский. Гедиминович, потомок великих литовских князей и Владимира Мономаха, знатнейший из знатных, чья кровь была едва ли не древнее и чище, чем моя собственная. Он был высок, до болезненности худ, и его аристократическое, породистое лицо с длинным, тонким, хищным носом было абсолютно непроницаемо, словно вырезанная из пожелтевшей слоновой кости погребальная маска. Он был здесь не как страж, не как слуга, а как живое, монументальное подтверждение моего права на этот трон. Одно его присутствие громогласно кричало всем: «Вот он, законный государь, и мы, древнейшие роды Руси, беспрекословно служим ему».
Слева от меня застыл князь Иван Дмитриевич Бельский, второй по знатности и влиянию после Мстиславского. Его назначение сюда, рядом с главным соперником заклятого клана Шуйских, было последним гениальным, отчаянным ходом моей матери, последней её попыткой создать в Думе противовес и заручиться поддержкой могущественных Гедиминовичей. Несмотря на недавнюю позорную измену его дяди Семёна Бельского, бежавшего в Литву, его отец и он сам чудом сохранили своё положение. Он был моложе Мстиславского, шире в плечах, и в его лице, в отличие от бесстрастного лика соседа, читалось плохо скрываемое, вибрирующее напряжение. Он, как никто другой, понимал всю шаткость своего положения в этом новом, лишённом покровителей мире.
За правым плечом Мстиславского, чуть в тени, почти незаметно, стоял третий рында, Даниил Романович Юрьев-Захарьин. Не князь. Всего лишь представитель старого, верного, как дворовый пёс, московского боярства. Род Захарьиных был опорой моей матери, её надёжным, исполнительным тылом. Они не лезли на первые роли, не кичились знатностью, но их тихая, молчаливая, исполнительная верность стоила дороже громких клятв многих родовитых князей. И Даниил Романович здесь, за спиной знатнейшего из князей, был не просто украшением церемонии. Он был негласным, но зорким оком, присматривающим за тем, чтобы знатность не переросла в заносчивость. Его топор, я не сомневался, был настоящим.
И, наконец, за левым плечом Бельского, замыкая этот идеальный, с дьявольской точностью выстроенный моей матерью и Овчиной крест власти, стоял мой родственник по матери, князь Иван Михайлович Глинский. Его присутствие здесь было неслыханно наглым, вызывающим заявлением: мы, Глинские, здесь, и мы никуда не уйдём. В его лице, в его чуть прищуренных, бегающих глазках я видел неприкрытую алчность, страх и отчаянную готовность вцепиться в глотку любому, кто встанет у него на пути к укреплению чести рода. Его рода.
Напротив рынд, заполнив собой всё оставшееся пространство, густым, многослойным бульоном из золота, парчи, дорогих мехов и запаха благовоний, смешанного с потом немытых тел, шумел и переливался Двор Великого князя. Моё уединение в часовне, это не предусмотренное ими проявление скорби, очевидно, выбило их из колеи. Их паника перед неизвестностью оказалась куда сильнее страха перед государевым гневом, и вот они здесь — посмели не просто войти, но пробиться в мои личные палаты, заполнив их своим нетерпеливым, жадным ожиданием.
Они сбились в душную толпу, чтобы убедиться, что новый государь подчинится общему порядку, чтобы в случае моего упрямства, не задумываясь, применить силу. Я буквально чувствовал их готовность подхватить меня под руки и силой выволочь наружу, чтобы поставить во главе похоронной процессии, которая, должна была тронуться сегодня, скорее всего, сразу после обеденной молитвы.
Бояре, окольничие, дьяки, церковные иерархи в расшитых жемчугом клобуках — все те, кто составлял живую, алчную, вечно голодную плоть власти. И я видел, как в их глазах, так же, как и в бегающих глазках князя Глинского, отражалось не благоговение перед символами державы, а холодный, хищный расчёт. Каждый из них, от могущественного Шуйского до последнего прихлебателя, думал сейчас не обо мне и не о государстве. Они смотрели друг на друга, оценивая соперников, взвешивая силу кланов, прощупывая слабые места в чужой обороне.
Для них всех существовал лишь один священный идол, одно знамя, которому они служили с фанатичной преданностью — честь рода. Это понятие, возведённое в абсолют, было для них важнее собственной жизни, дороже присяги и уж точно значительнее судеб миллионов безымянных людей, составлявших эту страну. Я, проживший сотни жизней, мог бы отнестись к такой позиции с уважением, если бы не одно простое, но ужасающее обстоятельство, которое делало их всех моими врагами.
Их родовая честь произрастала на бесчестии народа. Каждый их «подвиг» во имя клана — это отобранная у крестьян земля, каждая «защита достоинства» — это разорённый распрей уезд, каждая «родовая слава» — это вымощенный костьми и слезами путь к новой кормушке. Их честь была синонимом грабежа, их доблесть — оправданием насилия. И я, как и мой реципиент, в своё время, не мог и не собирался с этим мириться. Это родовое, клановое болото, этот пир на похоронах страны, я должен был высушить. Или выжечь калёным железом.
Глава 11
Не по-детски легко и свободно вскочив, я опустился в кресло и в упор посмотрел на живой аппарат собственной власти. Мои ноги, беспомощно повисли в воздухе, не доставая добрых пол-аршина до узорчатого персидского ковра, но сейчас это уже не имело абсолютно никакого значения. В этой палате, в этот час, важен был не рост и не физическая мощь — важна была только воля. И моя воля, выкованная и закалённая в горниле тысячи смертей, сейчас обрушилась на это сборище знати и власти, как ледяной горный обвал, сминающий всё на своём пути.
Я выждал. Секунду. Две. Позволил тишине сгуститься до предела, до той критической точки, когда воздух, кажется, густеет и твердеет, превращаясь в стекло, готовое вот-вот треснуть от малейшего звука. В этой мёртвой пустоте каждый вздох, каждый скрип богато украшенной одежды, каждый нервный кашель отдавался гулким эхом, как грохот водопада. Я видел — не просто видел, а считывал, как по открытой книге, — как в глазах у бояр, стоявших в первых рядах, там, где их лица ещё можно было различить в полумраке, первоначальное любопытство и снисходительность сменяются недоумением. Они ждали слёз. Они ждали испуганных всхлипываний. Они ждали растерянного, осиротевшего ребёнка, которого можно было бы пожалеть, успокоить отеческим словом, взять под своё крыло и, разумеется, под свой полный, безраздельный контроль.
Вместо этого на резном, потемневшем от времени троне восседало нечто иное. Маленькая фигурка в простой белой сорочке, с прямой, как натянутая тетива, спиной, с руками, спокойно лежащими на гладких, отполированных до блеска подлокотниках, и с взглядом. Этот взгляд не молил о помощи, не блуждал растерянно по расписным сводам, не искал знакомых лиц. Он смотрел. Изучал. Оценивал. Препарировал. Каждый из них, от знатнейших князей до последнего приказного крючка, чувствовал себя под этим взглядом не вершителем судеб, а насекомым, пришпиленным к доске для изучения.
