Крохотную щепку я сплюнул на каменные плиты подоконника, где она тут же потерялась в серой пыли, став ничем. А на месте укола налилась иссиня-красная, живая капля. Секунду я смотрел на нее, на эту крохотную квинтэссенцию моей новой, чужой жизни, выступившую на поверхность, а затем, повинуясь тому же древнему рефлексу, снова прижал ранку к губам.

Соленый, металлический вкус собственной крови на языке был оглушительно реален. Он был реальнее, чем каменный холод подоконника, реальнее грохота льда на реке. Это был вкус жизни, подтверждение её хрупкого, теплого присутствия внутри этого маленького, дрожащего тела. Боль от занозы была моей. Кровь была моей. И эта жизнь, со всеми ее опасностями и ничтожными шансами, теперь тоже была моей.

Я снова повернулся к окну, к рассвету, который больше не был просто красивым явлением природы. Теперь это был стартовый выстрел. Фиалковая полоса на востоке разрослась, заливая небо жидким, жемчужным светом, в котором тонули последние, самые упрямые звезды. Мрак отступал, словно неохотно сворачиваемое черное знамя, обнажая мир в его утренней, беззащитной наготе.

И в этом безжалостном, ясном свете, там, далеко на юго-западе, за изгибом реки, из клочьев утреннего тумана начал проступать призрак. На высокой кромке Воробьевых гор, на фоне еще темного, щетинистого леса, вырисовывался силуэт. Неясный, почти бестелесный, как рисунок углем на сером холсте. Это был отцовский дворец. Он был задуман как памятник силе, как вызов старой боярской Москве, как гнездо для новой династии. Сейчас, в холодном свете зари, его бревенчатые срубы, казались скелетом исполинского зверя, выброшенного на берег. Он ловил первые, еще не греющие лучи солнца своими глазницами окон, далекий и недостижимый. Памятник отцовской воле и слабости.

Мир 1538 года готовился встретить свой новый, ничем не примечательный для него день. И я, опершись заледеневшими руками на холодный подоконник, был, возможно, единственным в этом огромном городе, кто в этот час не просто ждал рассвета, а проектировал его, выстраивая в уме сложные, многоходовые комбинации, от которых зависела не только моя жизнь.

Я на мгновение закрыл глаза, позволяя порыву ледяного ветра остудить пылающее от напряжения лицо. Мой разум работал как хронометр швейцарского производства из двадцать первого века — бесстрастно и точно, лихорадочно перерабатывая терабайты информации. Итак, факты. Четко, безжалостно и по пунктам. Безо всяких эмоций.

Биологическое состояние: я — ребенок. Восьмилетний мальчик, Иван Васильевич, великий князь всея Руси. Тело слабое, определенно недокормленное по стандартам будущего, с тонкими, хрупкими костями. Мышцы атрофированы от недостатка движения в этих душных палатах, координация пока не откалибрована под мой «взрослый» разум, управляющий этим хрупким механизмом. Движения рефлекторно выходят детскими, неловкими. Иммунитет — русская рулетка. Любая незначительная царапина, любая простуда от этого сквозняка в этом веке может стать смертельной. Сепсис, пневмония, оспа — здесь это были не диагнозы, а смертные приговоры, выносимые самой природой с бесстрастной жестокостью.

Политическое положение: критическое, на грани фола. Мать, великая княгиня Елена Глинская, отравлена или мертва. Скорее всего, Шуйскими, но и Бельские могли приложить руку, чтобы расчистить себе дорогу к регентству. Опекунский совет, назначенный управлять государством до моего совершеннолетия, — это не группа государственных мужей, а стая стервятников, вцепившихся в еще теплый труп власти. Я — их единственный легитимный актив, знамя, которым они прикрывают свой грабеж. Пока я жив и послушен, они могут править от моего имени. Но если кто-то из них решит, что «запасной» наследник — мой глуховатый и покладистый брат Юрий — будет более удобной и сговорчивой марионеткой, я мгновенно стану таким же трупом, как и моя мать.

Ресурсы: нулевые. Абсолютный, оглушающий ноль. У меня нет верных людей, способных выполнить приказ без оглядки на бояр. Нет денег, к которым я мог бы физически прикоснуться, не вызвав подозрений. Нет никакой связи с внешним миром, кроме этого окна и редких визитов прислуги, каждый из которых — шпион, уши и глаза то одной, то другой боярской партии. Единственное мое оружие — этот архив в голове. Тысячи прожитых жизней. Бесценный опыт политика, инженера, воина, финансиста.

Я знаю, как плавить и ковать железо, чтобы получить упругий и острый булат, а не то хрупкое недорозумение, какое производят местные кузнецы. Я знаю химию и логистику, чтобы наладить это производство в промышленных масштабах, создав армию, не знающую себе равных.

Я знаю, как работает сложный процент и что такое двойная венецианская бухгалтерия, способная скрыть любую недостачу из казны или, наоборот, выявить воровство с точностью до последней полушки.

Я знаю, что такое селитряные ямы и как организовать производство пороха, который будет взрывать стены, а не просто чадить и дымить, как нынешняя «зелейная» смесь. Я знаю баллистику, чтобы рассчитать траекторию ядра с недостижимой для остального мира точностью.

Я знаю анатомию лучше любого здешнего лекаря, который все еще лечит кровопусканием от «дурной крови» и припарками из сушеных лягушек. Я знаю о микробах, гигиене и карантине — знания, способные спасти тысячи жизней во время очередной эпидемии чумы или «моровой язвы». Я знаю психологию. Я знаю, как лгут люди, когда им страшно, когда они жадны, когда они любят. Я вижу их насквозь, их жалкие, предсказуемые, примитивные мотивы.

Но сейчас, в этой запертой комнате, в теле этого слабого, дрожащего мальчика, все это знание было бесполезно, как рецепт изысканного блюда для умирающего от голода. Все это бессмысленно, если я не смогу для начала просто выжить и выйти из этой комнаты не как кукла на веревочках, а как хозяин своей судьбы.

Я снова посмотрел на свои руки. Маленькие, детские, с тонкими, почти прозрачными пальцами. Они дрожали от холода так, что я едва мог их контролировать. Нужно было немедленно закрыть окно, пока не пришел истопник топить печь или постельничий менять белье. В этом веке «простуда государя» — это не просто болезнь, это повод для паники во всем государстве и, что хуже, для усиления надзора за мной, для отстранения от любых дел под предлогом «бережения здоровья».

Я снова уперся в тяжелую дубовую раму. На этот раз было труднее — пальцы онемели от холода и почти потеряли чувствительность, не желая слушаться. Я чувствовал, как грубый, кованый металл запоров врезается в нежную кожу, как острый край занозистого дерева царапает ладонь. С глухим стуком рама встала на место. Я потянул на себя железную скобу, чтобы запереть ее.

Закончив, я прислонился лбом к холодной каменной стене. Сердце колотилось в груди, как перепуганная птица в тесной клетке, а мышцы, непривычные к такой дикой нагрузке, горели и дрожали. И тут, в наступившей тишине, когда затих вой ветра, на меня обрушился липкий, леденящий ужас, знакомый до тошноты. А что, если все это — лишь очередной, более изощренный виток моего бесконечного предсмертного бреда?

Что, если вся эта до смешного реальная обстановка — дубовые панели, холодный камень, боль в исцарапанных пальцах — лишь декорация? И прямо сейчас, за тонкой пеленой этого мира, за моими жалкими потугами справиться с детским телом и оконной рамой наблюдает оно? То самое всевидящее, лишенное эмоций существо с сотней неподвижных, бесстрастных глаз, каждый из которых — холодный объектив, беспристрастно фиксирующий каждый мой вздох, каждое движение, каждую мысль?

Нет! Я не сон умирающего разума из далекого будущего. Я не симуляция, не призрак.

Я — Иван. И я, черт возьми, хочу выжить и жить в этом мире.

Окончательно придя в себя, отбросив холодные, липкие щупальца панической атаки, я заставил дрожащие, ватные ноги сделать первые шаги по ледяному каменному полу. Каждый шаг отдавался по всему телу болезненным импульсом стужи, взбегавшим от пяток к самому затылку. Взгляд, мечущийся по тускло освещенной спальне, сам собой зацепился за печь. Она была не просто печью, а доминантой комнаты, ее теплым, бьющимся сердцем и смыслом существования в этом каменном мешке.