Я раздавал указания на ходу, не останавливаясь, не поворачивая головы.

— Василий Васильевич, — обратился я к Шуйскому, чей голос узнавал среди других по характерному хрипу в горле. — Вернуть Ивана Фёдоровича Овчину. Освободить немедленно. Никого не арестовывать и насильно в постриг не тащить!

Шуйский кашлянул, запнулся на секунду, потом торопливо ответил:

— Будет исполнено, государь.

Продолжая говорить мы вышли за пределы Кремля, через Никольские ворота. Стража у которых застыла в поклоне, не смея поднять головы, пока я не прошёл. Народ за стенами уже знал — слухи бегут быстрее людей, и к моменту, когда я вышел за пределы крепости, там уже толпились сотни, тысячи, десятки тысяч москвичей.

Вся Москва была здесь. И все встали на колени передо мной.

Я продолжал идти не останавливаясь. Ноги несли меня по всё ещё заснеженным улицам Кита-города, по деревянным мосткам посадов Белого города, по лужам талой воды между земляными укреплениями. Холод не чувствовался — тело работало правильно, поддерживало температуру, не давало замёрзнуть. Москвичи стояли на коленях, когда я проходил мимо, крестились, молились, но никто не смел приблизиться, никто не смел загородить путь.

Они словно инстинктивно чувствовали, каким путём я пойду, куда направлюсь — будто некая невидимая связь протянулась между мной и этой огромной массой людей, стоящих на коленях под холодным небом. Ни разу, ни единого раза за всю долгую дорогу от Кремля до самых окраин города мне не пришлось пробираться сквозь плотную толпу, раздвигать людей руками или отдавать приказы расступиться.

За спиной слышал топот множества ног — бояре следовали, не отставая, задыхаясь, спотыкаясь, но идя, потому что не могли не идти. Не после такого.

Нет ребятки, оставайтесь ка вы лучше на Москве, промаринуйтесь, как следует.

— За мной никому не ступать два дня, — развернулся, посмотрел на эту массу людей — на коленях, с опущенными головами, с молитвами на губах. Посмотрел на бояр — они тоже упали на колени, даже Шуйские, даже те, кто ещё утром планировал сделать из меня марионетку.

И сказал последние слова — самые важные:

— Тем, кто слышит меня! Если во время моей молитвы вами будет насильственно умерщвлён человек, то спасти мир русов более ничто не сможет!

Это была страховка. На всякий случай. Народ в это время простой, управляемый, легко возбудимый. Могли и вырезать всех бояр на корню под горячую руку, под впечатлением от «чуда». А бояре мне пока нужны — не все, конечно, но многие. Нельзя оставлять государство без управленческого аппарата в одночасье.

Поняв, что сделал всё, что запланировал, и убедившись, что слова мои дошли до каждого стоящего на берегу Яузы, развернулся обратно. Медленно и размеренно пошёл по тракту — каждый шаг эхом отдавался в наступившей мёртвой тишине.

Начиналась самая сложная, самая опасная часть плана — та, ради которой всё это грандиозное представление было затеяно с самого начала. Всё остальное — и речь на площади, и эта процессия через весь город, и коленопреклонённая толпа — было лишь прелюдией, подготовкой. Настоящее испытание только начиналось, и от его исхода зависело абсолютно всё.

Я отошёл от них ровно на сто шагов. За спиной остались ошеломлённые свидетели моих выходок. Я чувствовал их эмоции, их страх и веру, их желание броситься за мной и борьбу с этим желанием. Я не оборачивался, не проверял, следуют ли за мной испуганные взгляды, но знал — они смотрят. Затем, сделав последний шаг и вдохнув полной грудью стылый утренний воздух, я побежал.

Не так, как бегут дети — вприпрыжку, весело и безалаберно, размахивая руками, сбиваясь с дыхания через десяток шагов и заливаясь смехом. Не так, как бегут от страха — спотыкаясь на ровном месте, панически оглядываясь через плечо, захлёбываясь ужасом и слезами, не видя дороги перед собой. Мой бег был иным.

Я побежал ровной, размеренной, почти механической рысцой, которая была отточена и выверена до последнего миллиметра в десятках других жизней. В жизни римского легионера, что неделями маршировал по пыльным, раскалённым солнцем дорогам Галлии, неся на натёртых плечах тяжесть лорики, скутума и двух пилумов — все элементы снаряжения, ставшие частью его тела. В жизни марафонца из далекого, невообразимого местным будущего, что под писк электронных часов на запястье знал о каденсе, постановке стопы и правильном насыщении крови кислородом больше, чем все лекари этого века вместе взятые. В жизни индейца из племени тарахумара, для которых бег на сотни километров по каменистым тропам каньонов был не спортом, а образом жизни, священным ритуалом, разговором с богами и землёй.

Тело, это маленькое, хрупкое, изнеженное тело семилетнего мальчика, поначалу отчаянно сопротивлялось. Оно не понимало, чего от него хотят, зачем его так безжалостно вырвали из привычного мира дворцовых покоев и тёплых перин. Мышцы, не привыкшие к подобной нагрузке, почти сразу закричали, наливаясь свинцовой тяжестью и горя огнём. Лёгкие, не знавшие правильного, глубокого ритма, разрывались от острой нехватки воздуха, заставляя глотать его судорожными, обжигающими глотками. Сердце колотилось в груди, как перепуганная птица в тесной клетке, готовая вот-вот вырваться на свободу или умереть от ужаса. Но я не обращал на этот детский, предсказуемый бунт никакого внимания. Я был механиком, а тело — капризной и не до конца отлаженной машиной, которую нужно было просто правильно настроить.

Вдох. Глубокий, полный, через нос, растянутый ровно на четыре шага. Равномерное, почти беззвучное заполнение лёгких до самого дна, до последних альвеол.

Выдох. Медленный, контролируемый, через сжатые губы, на следующие четыре шага. Полное, до последней капли, освобождение от отработанного воздуха, от углекислоты, от паники.

Шаг за шагом, вдох за выдохом, я властно вгонял этот хрупкий организм в единственно верный, единственно возможный для долгого марафона ритм. Мозг, холодный и бесстрастный, как бортовой компьютер, отслеживал каждую мелочь, каждый нюанс движения. Постановка стопы — не на пятку, боже упаси, это убьёт колени за пару часов, а на переднюю часть, мягко, пружиня, чтобы амортизировать удар о мёрзлую землю и сберечь суставы. Положение корпуса — лёгкий наклон вперёд, спина идеально прямая, позвоночник вытянут в струну. Плечи расслаблены, опущены, руки согнуты в локтях под прямым углом, их движение — чётко вдоль тела, а не поперёк, они помогают задавать темп, а не мешают, раскачивая корпус.

Через первые полчаса, показавшиеся адом, тело сдалось. Оно смирилось, как смиряется необъезженный конь под рукой опытного наездника. Организм понял, что сопротивление бесполезно, что его новый хозяин не отступит, не пожалеет, не даст поблажки. И тогда начало происходить маленькое чудо, знакомое мне по сотням изнурительных тренировок в других телах и временах. Открылось второе дыхание. Острая боль в мышцах утихла, сменившись ровным, глубоким, приятным теплом. Дыхание выровнялось, стало лёгким, почти неслышным. Сердце перестало биться в панике и вошло в спокойный, мощный, размеренный ритм насоса, качающего по венам обогащённую кислородом кровь. Я перестал бежать, заставляя себя. Я начал плыть, лететь над землёй, отдавшись воле движения, которое стало таким же естественным, как дыхание, как сама жизнь.

Дорога, если это раскисшее месиво можно было назвать дорогой, представляла собой колею, размытую талыми водами и разбитую тысячами копыт и колёс. Холодная, жирная грязь, перемешанная с конским навозом и тающим снегом, хлюпала между пальцами ног, забивалась под ногти, облепляла ступни и лодыжки тяжёлой, ледяной коркой. Босые ноги, не знавшие ничего твёрже ворсистых дворцовых ковров, поначалу кричали от боли. Каждый острый камень, каждая замёрзшая за ночь кочка, каждая колючая ветка, скрытая в грязи, впивались в нежную кожу, оставляя царапины, ссадины, кровоточащие ранки. Но я не чувствовал боли.

Точнее, я её чувствовал — мозг исправно фиксировал каждый болевой сигнал, классифицировал его по интенсивности и локации, но тут же изолировал, блокировал, отодвигал на самую дальнюю периферию сознания, как нечто неважное, как фоновый шум, не имеющий значения. Я помнил, как это делают. Помнил жизнь индийского факира, что годами спал на доске с гвоздями, превратив боль в медитацию. Помнил жизнь солдата Первой мировой, что с простреленной ногой полз к своим три версты по мёрзлой Прибалтийской земле, напевая песню, потому что единственной альтернативой было умереть. Боль была лишь информацией. Не более того.