Я стоял неподвижно, держа правую руку поднятой, словно благословляя или проклиная. Лицо моё оставалось спокойным, бесстрастным, как лик святого на иконе. Внутри же я лихорадочно контролировал поток, не давая ему оборваться, не давая ослабнуть. Сердце бешено колотилось — адреналин хлестал по венам, разгонял кровь, но я держал его под контролем, не давал телу сорваться в панику.

Работает. Работает! Я не знал, как именно, но это работало. Закрепив результат я отпустил опекуна, который теперь не сможет говорить, если я не решу исправить то, что натворил.

Повернулся к брату. Юрий сидел на руках у своей няньки — пятилетний мальчик с непонимающим взглядом и широко открытыми глазами, смотрел на меня, на дёргающегося Тучкова, на замершую толпу. Он ничего не понимал из происходящего, но чувствовал — что-то важное, что-то страшное, что-то необратимое свершается прямо на его глазах.

Я подошёл и остановился прямо перед ним, посмотрел в глаза — карие, детские, испуганные.

— Брат мой, — сказал я торжественно, громко, чтобы слышала вся площадь, — в час горя нашего, Господь не оставил сирот в своей милости!

Я перекрестился двумя перстами — медленно, широко, выдерживая каждое движение. Потом перекрестил брата — положил ладонь ему на лоб, провёл крест в воздухе.

Контакт установился мгновенно. Я почувствовал его тело через прикосновение — маленькое, тёплое, живое. Почувствовал биение его сердца, пульсацию крови, движение энергии по меридианам. И почувствовал блок — в ушах, в слуховых нервах. Что-то было не так, что-то мешало звуку доходить до мозга, обрабатываться его правильно.

Я не был врачом в этой жизни. Но я был врачом в десятках других — средневековым лекарем, армейским хирургом, земским фельдшером, современным терапевтом. Я помнил анатомию, физиологию, патологии. Помнил, как устроено ухо — наружное, среднее, внутреннее. Помнил, какие бывают причины глухоты — врождённые, приобретённые, механические, неврологические.

У Юрия была врождённая глухота — нервы повреждены, сигнал не проходит. Но не полностью. Частично. Можно было исправить, если знать как.

Я визуализировал поток энергии, направил его через ладонь в голову брата. Представил, как он течёт по черепу, проникает внутрь, добирается до слуховых нервов, обволакивает их, проникает в ткани. Представил, как повреждённые участки восстанавливаются, как нервные волокна регенерируют, как блокировка снимается.

Я не знал точно, что делаю. Действовал вслепую, на ощупь, на интуиции. Но я чувствовал изменения — почувствовал, как тело брата реагирует, как что-то внутри него сдвигается, меняется, исправляется.

Держал ладонь на его макушке минуту, может две. Толпа молчала, не дышала, смотрела. Бояре стояли, как истуканы, не смея пошевелиться. Тучков продолжал хрипеть на земле, но уже тише, слабее — то ли привыкал, то ли сдавался.

Потом я убрал руку. Посмотрел брату в глаза.

— Слышишь меня?

Юрий моргнул. Лицо его дрогнуло, изменилось — от непонимания к удивлению, от удивления к потрясению. Губы его задвигались беззвучно, потом раскрылись шире.

— Ум-гу, — прошептал он. Голос тихий, неуверенный. — Сл-сл-у-шу… слу-шу…

Нянька, державшая его на руках, ахнула. Руки её задрожали, чуть не выронила мальчика, но удержала. Слёзы потекли по её лицу ручьями, капали на плечи Юрия.

Площадь взорвалась.

Крик был таким громким, что заложило уши. Тысячи голосов слились в один протяжный вопль — восторга, ужаса, благоговения, страха. Люди падали на колени волнами, как колосья под ветром. Крестились, кланялись до земли, простирались ниц на камне, целовали землю.

— Чудо! Чудо Божье!

— Господь с нами! Государь наш помазанник Божий!

— Исцелил глухого! Слава Богу! Слава!

Кто-то рыдал навзрыд, кто-то молился вслух, захлёбываясь словами, кто-то просто стоял и смотрел, не в силах пошевелиться от потрясения. Бояре попадали на колени — не все сразу, но один за другим, неуверенно, боясь не успеть, боясь показаться неблагочестивыми. Даже Шуйские склонились, даже Бельские, даже те, кто ещё полчаса назад смотрел на меня как на игрушку, пешку, пустое место.

Я поднял обе руки вверх, призывая к тишине. Голос мой гремел над площадью, заглушая крики, плач, молитвы.

— Мир! Люд русов! — Именно с одной «С», по другому в это время никто не говорил.

Толпа затихла не сразу, но постепенно — волнами, кругами, от центра к краям. Через минуту на площади стояла тишина — не абсолютная, но достаточная, чтобы слышать каждое слово.

— Ниспослал Господь мне видение когтей дьяволовых, что со всех сторон окружили мир наш!

Я широко развёл руки, обводя весь Кремль, всю Москву, всю землю Рускую.

— За грехи ваши, — я резко повернулся к боярам, ткнул пальцем в их сторону, — Желает Он наказать нас!

Бояре съёжились под моим взглядом, опустили головы, прижали подбородки к груди. Никто не смел возразить, никто не смел поднять глаза.

Я развернулся обратно к толпе, развёл руки ещё шире, обнимая всех.

— Но не могу я отстраниться и оставить свой народ в час горя и беды… Буду Господа нашего молить, за всех нас молить!

Голос мой звучал так, что его слышали даже на краях площади. Я не кричал — просто говорил, используя резонаторы, диафрагму, артикуляцию. Но каждое слово било, как молот по наковальне, впечатывалось в сознание, застревало в памяти.

Я продолжал распалять толпу, нагнетать эмоции, вбивать слова в головы, превращать отдельных людей в единую массу — послушную, испуганную, готовую на всё. Голос мой не слабел, не дрожал, не терял силы. Каждая фраза била точно в цель, каждое движение руки усиливало эффект, каждая пауза давала время прочувствовать, пропустить через себя, впитать в душу.

Москва стенала. Кто-то упал в обморок — женщина, потом ещё одна, потом ребёнок. Мужчины открыто плакали, не стыдясь слёз, не вытирая их. Кто-то бился головой о камень, кто-то рвал на себе одежду, кто-то просто стоял и смотрел на меня, как на икону, как на святого, спустившегося с небес.

И я видел, как меняются лица, как стираются последние следы сомнений, как гаснут искры разума и загораются огни веры — слепой, фанатичной, всепоглощающей. Видел, как они становятся моими — не из страха, не из расчёта, а из любви, из готовности отдать всё, лишь бы я не оставил их, лишь бы остался с ними.

Хватит. Достаточно. Они готовы.

Я выдержал паузу — долгую, драматическую, давящую. Смотрел на них, на эти тысячи лиц, искажённых эмоциями, потерявших человеческие черты, превратившихся в маски горя, экстаза, ужаса. Видел, как они теряют себя, растворяются в толпе, становятся единым организмом — податливым, управляемым, готовым следовать за тем, кто укажет путь.

Достаточно. Пора завершать, пока не зашло слишком далеко, пока кто-нибудь действительно не помер от перевозбуждения.

Я начал раздеваться. Медленно, не торопясь, под взглядами тысяч глаз.

Оставшись босиком, в одном исподнем, я двинулся к краю площади. Толпа расступалась передо мной сама, без приказа, без понукания. Люди падали на колени, когда я проходил мимо, простирались ниц, целовали землю, по которой я шёл. Кто-то тянул руки, пытаясь коснуться, но не смел дотронуться.

Я шёл медленно, размеренно, как идут в крестном ходе. За спиной слышал топот — бояре следовали за мной, не отставая, боясь потерять меня из виду. Я не оборачивался, не проверял — знал, что они пойдут. Они не могли не пойти, не после того, что видели и слышали.

Они боялись толпы — панически, до дрожи в коленях, до холодного пота под роскошными боярскими одеждами. Толпа была настроена против них, и каждый из этих знатных господ и влиятельных церковников прекрасно понимал, что стоит ему остаться один на один с народом, без моей защиты, без моего присутствия — и его разорвут на куски голыми руками. Только я оставался тем единственным, что останавливало эту разъярённую, ослеплённую горем массу от того, чтобы броситься вперёд и растерзать главных виновников всех бед, всех несчастий, всех унижений, которые обрушились на них. Они узнали об этом от меня буквально пару минут назад.