Весь оставшийся день и всю долгую, беззвездную ночь я скрещивал новые знания с этим телом, не теряя времени зря.

Я тщательно проверял пределы своих новых возможностей. Пробовал разные техники контролируемого дыхания, разные способы визуализации внутренних процессов, разные проверенные методы управления жизненной энергией. Я вспоминал жизни воинов-монахов из легендарного монастыря Шаолинь, что тренировали своё тело годами до такого состояния, когда оно само становилось смертельным, совершенным оружием. Я вспоминал жизни японских ниндзя, которых считал бесполезными позёрами, но которые умели замедлять дыхание до полной, абсолютной незаметности, растворяться в глубоких тенях, двигаться совершенно беззвучно по любой, даже самой скрипучей поверхности. Я вспоминал жизни бойцов спецназа из далекого будущего, что проходили жесточайшую подготовку к выживанию в экстремальных условиях, что могли целыми неделями обходиться без нормального сна, без еды, без тепла и комфорта.

Каждая из этих разнообразных жизней давала мне что-то ценное — небольшой, но важный кусочек знания, ключевой фрагмент техники, проверенный метод, полезный приём. Я терпеливо собирал их вместе, как собирают сложную, многоцветную мозаику по мельчайшим крупицам, и складывал в единую, гармоничную и работающую систему.

К рассвету нового дня я понимал своё новое тело лучше, чем его понимал бы любой опытный врач или учёный анатом. Я знал точно, где в этом теле проходят энергетические меридианы, где находятся ключевые точки силы и концентрации энергии, как правильно их активировать, а как при необходимости — блокировать. Я знал, как сознательно перенаправлять кровоток из одной части тела в другую, как контролируемо снижать температуру тела в отдельных его частях, как значительно ускорять естественное заживление ран и ссадин. Знал, как входить в особые состояния сознания, где физическая боль практически не чувствуется, где страх полностью отключается, где холодный, ясный разум контролирует абсолютно всё.

Это было невероятно. Потрясающе. Это пьянило и вдохновляло.

Я сидел на холодном каменном полу небольшой часовни, в окружении мерцающих, танцующих теней от единственной лампады, которую входившие беззвучной тенью слуги успели уже сменить несколько раз, и впервые за все эти бесконечные, изматывающие жизни чувствовал не парализующий страх, не давящую беспомощность, не глубокое, беспросветное отчаяние.

Я чувствовал настоящую, подлинную силу.

Силу, идущую изнутри, из глубокого, фундаментального понимания того факта, что моё тело — не тюрьма для сознания, не досадное ограничение моих возможностей, а совершенный инструмент. Тонкий, идеально настраиваемый инструмент, который я могу откалибровать под абсолютно любую задачу, под любые, самые немыслимые обстоятельства.

И это фундаментальное, революционное понимание меняло всё. Абсолютно всё.

Мои прежние планы, что я так осторожно строил всего несколько часов назад, мгновенно рассыпались в прах, как карточный домик. Они были построены на одном-единственном ошибочном предположении — что я слабый, беззащитный ребёнок, полностью зависимый от капризов бояр, от заботливых мамок, от строгих дядек-воспитателей. Что мне нужно просто выжить, переждать это опасное время, терпеливо дождаться своего совершеннолетия.

Но теперь, после этой ночи поразительных открытий…

Теперь я ясно понимал, что могу сделать гораздо, гораздо больше, чем просто выжить.

Я мог сделать это молодое, податливое тело значительно сильнее, быстрее, выносливее, чем любое другое тело в этом мире. Я мог овладеть сложнейшими боевыми и двигательными навыками, которые обычно требуют десятилетий упорной, изнурительной практики, за считанные месяцы, а то и недели, потому что я прекрасно помнил, как именно это делается, я помнил мышечную память сотен разных прожитых жизней.

Я мог стать настоящим, совершенным воином. Таким, каких здесь никогда не видели и, возможно, никогда не увидят.

Но самое главное — я мог выжить при любых, самых неблагоприятных обстоятельствах. Мог пережить любые лишения, любые трудности и испытания. Мог обходиться без еды, без воды, без сна, когда это понадобится для выживания. Мог исцелять себя сам, используя скрытые внутренние резервы организма, мог полностью контролировать боль, мог входить в особые состояния, где тело работало на абсолютном, запредельном пределе возможностей, но при этом не ломалось, не разрушалось.

Это давало мне подлинную свободу. Свободу действий, свободу выбора, и, что самое главное, свободу от страха.

Я медленно встал с колен, подошёл к древним, потемневшим от времени иконам. Лампада всё ещё тревожно мерцала, отбрасывая мягкий, тёплый свет на строгие лики святых. Они смотрели на меня сверху — неумолимые и вечные.

— Спасибо, — сказал я тихо, едва слышно, обращаясь не к ним, не к святым образам, а к тем далёким, давно умершим людям, чьи жизни я прожил до конца, чьи бесценные знания теперь стали неотъемлемой частью меня. — Спасибо всем вам за то, что вы мне дали.

Солдатам и монахам, воинам и факирам, йогам и врачам, учёным и простым крестьянам. Всем без исключения, кто прямо или косвенно научил меня тому, что я знаю сейчас, что умею применять на практике.

Я решительно развернулся и вышел из тихой, намоленной часовни, аккуратно прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь.

В моих покоях было тихо и пусто. За окном уже брезжил рассвет — бледный, холодный, типичный для московского апреля. Я подошёл к нему широким, уверенным шагом и решительно взобравшись на каменные ступени, с лёгкостью снял раму. Холодный утренний воздух стремительно ворвался в натопленную комнату, ударил в лицо своей колючей свежестью, но я совершенно не почувствовал никакого дискомфорта. Моё тело было правильно настроено, сбалансировано и полностью готово к любым испытаниям.

Мои планы кардинально изменились за эту короткую ночь, что прошла с моего пробуждения в этом теле.

Я не буду пассивно ждать. Не буду трусливо прятаться по углам, не буду притворяться слабым и беспомощным ребёнком.

Я буду активно действовать. Прямо сейчас.

Но не так, как действовал исторический Иван в своё время. Не через кровавую, слепую опричнину, не через бессмысленный террор бояр, не через бесконечные казни и жестокие расправы над своими реальными и мнимыми противниками.

Я найду совершенно другой путь. Более эффективный, более тонкий и более надёжный.

Путь, который будет максимально использовать всё, что я знаю, всё, что я умею делать, все те сотни разнообразных жизней, что я прожил в разных телах, в разных веках и местах.

Я построю государство. Настоящее, сильное, централизованное государство, единое и монолитное, способное эффективно противостоять не только алчным боярам и властолюбивой церкви, но и многочисленным внешним врагам.

И для этого у меня теперь были все необходимые инструменты, все знания и навыки сотен людей, живших до меня. Я был их наследием. Я был их оружием.

Князь Василий Васильевич Шуйский сидел в приказной избе за широким дубовым столом, изрядно потёртым от времени и бесконечного использования по назначению, и смотрел на стопку бумаг перед собой, не читая их, не видя написанного. Глаза скользили по строчкам, но буквы не складывались в слова, слова не складывались в смыслы. Мысли были заняты другим — куда более важным, чем какие-то там прошения да жалобы.

Окна выходили во двор, где служилые люди сновали туда-сюда в непривычной суете, но всё же повседневные обязанности с людей никто не снимал — кто-то нёс вязанки дров к поварням, согнувшись под тяжестью, кто-то вёл лошадей на водопой, придерживая под уздцы взмыленных коней гонцов, что распространяли весть о смерти регентши по всей стране, кто-то просто стоял группами у стен и говорил об отравлении великой княгини, перебрасываясь негромкими словами.

Обычная дворцовая суета, та самая, что повторялась изо дня в день, из года в год, сегодня, наполнилась снующими повсюду клириками и воющими бабами. В ней чувствовалось напряжение, особое, осязаемое — то самое, что возникает, когда люди знают о смерти, но ещё не знают, что будет дальше, как повернётся колесо, кто окажется наверху, а кто — на плахе.