Василий Васильевич провёл ладонью по бороде — седой, длинной, тщательно ухоженной, такой, какая подобает первому боярину — и позволил себе усмехнуться. Губы дрогнули под усами, морщины у глаз углубились.

Литовская дева мертва.

Елена Васильевна Глинская, дочь выродка-перебежчика, племянница Мамая — вот кем она была на самом деле, несмотря на всю эту показную набожность и заигрывания с церковниками, несмотря на бесконечные службы и щедрые вклады в монастыри. Баба была хитрая, надо отдать ей должное. Сумела обвести вокруг пальца покойного Великого князя, сумела закружить ему голову своей молодостью и красотой, сумела родить наследника — не одного, а двух, для верности, — сумела после смерти мужа удержаться у власти целых пять лет. Хотя при живом муже с терема и не выглядывала. Кто бы ей дал приблизиться к государственным делам? Покойный князь первым не понял бы такого.

Пять долгих лет её терпели на троне Владимирского княжества, а всё из-за того, под кого она легла и перед кем раздвинула свои ноги.

Овчина-Телепнев-Оболенский.

Князь Иван Фёдорович, любовник покойной, красавчик писаный, боярин родовитый, конюшенный государев. Тот, кто стоял за спиной Елены все эти годы и позволял ей играть в княжну. Но это именно он решал всё на Москве — арестовывал неугодных, ссылал непокорных в дальние монастыри и остроги, душил несогласных в застенках, не оставляя следов.

Иван Фёдорович Бельский, дядя государев по матери, человек влиятельный и родовитый — в тюрьму, под надзор. Юрий Иванович родной брат покойного Великого князя, имевший наибольшие права на престол — в каменный мешок, где он сгнил заживо в собственных испражнениях и горе. Андрей Иванович, второй брат покойного князя — также убит в застенках, словно безродный пёс. Семён Фёдорович Бельский — еле успел бежать, после ареста Юрия Ивановича, чьим сторонником и был.

Список был длинным, очень длинным.

И в нём значились имена всех тех, кто посмел возразить Оболенским в союзе с Тучковыми, Телепневыми, Плещеевыми, Подгожиными, Морозовыми, родственниками малолетнего князя по матери, кто посмел напомнить им о духовной грамоте Василия Третьего, кто посмел сказать вслух то, что все знали, но боялись произнести — что она, литовская выскочка, дочь изменника, не имеет права управлять государством, обходя бояр старинных родов, назначенных самим Великим князем в опекуны малолетнего Ивана. Что она — женщина, а женщине не подобает править мужчинами, что негоже представителям старых родов прятаться за юбкой бабы. Что она — иноземка, а иноземке не подобает решать судьбы русской земли.

Но старомосковское нетитулованное боярство крепко взяло расползающуюся власть в свои руки и не желала отдавать её титулованным по древней крови аристократам. Они понимали, что с сильной централизованной властью, их влияние будет выше, чем при правление знатных удельных бояр, что думают в первую очередь о себе. И для придание своему правлению легитимности, они вывесили литовку словно знамя, при малолетнем государе.

Василий Васильевич достал из-под стопки бумаг свёрнутый лист — копию духовной грамоты, сделанную на смертном одре Великого Князя. Он знал её наизусть, каждое слово, каждую букву, но всё равно развернул и ещё раз пробежал глазами по строчкам, написанным дьяками со слов покойного князя.

«…Се азъ, многогрѣшный рабъ Божій Василій, приказываю дѣтей своихъ, Ивана и Юрья, своей княгинѣ Еленѣ. А вы бы, бояре мои и дворяне, и всѣ приказные люди, моей княгинѣ служили и прямили, а дѣтей бы моихъ блюли и берегли до ихъ возраста, какъ мнѣ служили. И живите межъ собой въ любви и въ совѣтѣ, а земли бы нашей въ покоѣ быти, а отъ недруговъ въ береженіи…»

Бояре.

Не церковники с их молитвами и постами. Не митрополит с его благословениями. Не Овчина в объятиях с Еленой. Избранные бояре — столпы государства, древние корни, глубоко уходящие в землю русскую.

Имена были перечислены чётко, без недомолвок: Василий Васильевич Шуйский — первым, на первом месте, — Иван Шуйский, Михаил Семёнович Воронцов, Михаил Юрьевич Захарьин, Михаил Васильевич Тучков-Морозов, Иван Васильевич Ляцкий-Шуйский, Михаил Львович Глинский. И ещё несколько имён из дьяков, тех, кто должен был стоять подле малолетнего государя, защищать его, направлять, пока тот не достигнет совершеннолетия и не возьмёт бразды правления в свои руки.

И кто же в итоге встал подле Ивана, дабы растить его в добрых нравах, в страхе Божьем и почтении к заветам, завещанным отцами и дедами? Кто из тех, кого назначил сам Великий князь Василий на смертном одре своём, кто из тех семерых избранных бояр, чьи имена были вписаны в духовную грамоту чёткой рукой умирающего государя?

Кто осмелился открыто возразить творимому беззаконию, когда принялись раздавать чины и должности направо и налево, не глядя на родословные и заслуги, а смотря лишь на близость к Елене и на верность Телепневу-Овчине? Кто поднял голос в защиту древних прав боярских родов?

Те, кто попытался, кто вознёс было свой голос против самовластия — уж давно сидят в тюрьмах тёмных и сырых или в монастырских кельях, куда их насильственно остригли под видом духовного спасения. Или в бегах.

А те, кто остался в Москве, молчали, потому что боялись разделить участь первых, боялись, что придёт ночью стража и уведёт в застенок, откуда выносят только ногами вперёд.

Василий Васильевич аккуратно свернул грамоту, по старым сгибам, и спрятал её обратно под стопку бумаг, где она всегда и лежала, напоминая о том, что было обещано и что было нарушено.

Но страх — штука временная, ненадёжная. Он держит людей крепко, пока жив тот, кто его внушает, кто стоит за ним с силой и властью. А Елена мертва, сгнила от яда. И страх, который её фигура внушала своими расправами и арестами, умер вместе с ней, развеялся, как дым от свечи.

Князь встал, прошёлся по избе медленными тяжёлыми шагами. Шаги глухие, половицы скрипели под сапогами — старые, рассохшиеся, помнящие ещё деда малолетнего правителя — Ивана Грозного. Окно было приоткрыто, и оттуда тянуло прохладой — апрельской, сырой, с привкусом талого снега, той, что ещё помнила зиму и морозы, но уже чувствовала весну и тепло.

Во дворе кто-то засмеялся — звук резкий, громкий, неуместный на фоне траурной тишины Кремля, где полагалось скорбеть и молиться. Но смех был настоящим, искренним, идущим из груди, и это говорило о многом, очень о многом. Люди не притворялись скорбящими, не изображали горе. Они не любили покойную, не почитали. Терпели — да, потому что приходилось. Боялись — да, потому что она была жестока и мстительна. Но не любили, не уважали, не жалели.

И не будут защищать тех, кто возвысился за её спиной, кто взял власть и богатство в свои руки.

Василий Васильевич вернулся к столу, сел, налил себе воды из глиняного кувшина. Выпил залпом, словно не постная водица была в кувшине, а хмельное.

Пока двор хоронит Елену, справляет поминки и панихиды, пока церковники служат заупокойные службы и читают псалтырь, пока бояре шепчутся в углах и переглядываются, не решаясь говорить вслух — вот тогда и нужно действовать, быстро и решительно. Пока никто не успел прийти в себя от неожиданности, пока никто не успел сплотиться и договориться, пока все растеряны, напуганы и не знают, что будет дальше, кто возьмёт власть, к кому примкнуть.

Он постучал пальцами об стол.

И начал выстраивать последовательность действий в голове, шаг за шагом, как строят крепость — камень к камню.

Первое — Владимир Андреевич Старицкий.

Сын покойного Андрея Ивановича, брата Великого князя Василия, удельный князь. Его нужно освободить из под опеки немедленно, не откладывая ни на день. Елена с Овчиной посадили его отца и мать в тюрьму три года назад по ложному обвинению в измене, в заговоре, в попытке захвата престола — всё было выдумано, все свидетели куплены или запуганы. Но теперь, когда литвинки нет, а Овчина доживает последние дни, обвинение рассыплется само собой, как гнилое дерево. Мальчик — фигура важная, ключевая. Его освобождение покажет всем, и боярам, и дворянам, и простому люду, что старый порядок восстанавливается, что бояре возвращают своё законное место у трона.