Был слесарем на машиностроительном заводе, вытачивавшим детали на токарном станке, где стружка сыпалась горячей металлической спиралью, жгла руки, где эмульсия брызгала, где шум моторов стоял такой, что не давал услышать собственные мысли, приходилось кричать в ухо. Знал микрометры и штангенциркули, умел измерять с точностью до сотой миллиметра, знал допуски и посадки, знал, что значит пустить брак и как за него отвечают — лишением премии, выговором, в худшем случае увольнением.

Был водителем грузовика, колесившим по бесконечным дорогам Америки, от Калифорнии до Мэна, от Сиэтла до Майями, по шоссе и просёлкам, по грязи и пыли. Знал усталость, когда веки слипаются, когда дорога расплывается перед глазами, а до конца рейса ещё сотни километров, приходится жевать табак, открывать окно, бить себя по щекам. Знал облегчение, когда наконец сдаёшь груз, расписываешься в накладной и можешь найти заправку, чтобы искупаться перед сном.

Был сварщиком, соединявшим металл электрической дугой, видевшим мир сквозь тёмное стекло защитной маски, где всё в зелёных тонах, где электрическая дуга вспыхивала ослепительным, нестерпимым светом, где брызги раскалённого металла летели во все стороны, прожигая одежду, оставляя дырки, ожоги на коже.

Был мечником в средневековых армиях, где клинок весил столько, что руки ломило после боя, где приходилось рубить сквозь кольчуги, кости, плоть, где кровь брызгала на лицо, на доспехи, заливала глаза. Был артиллеристом, таскавшим снаряды, заряжавшим орудие, где порох оставлял чёрный налёт на пальцах, на губах, где выстрел оглушал, заставлял звенеть в ушах часами. Был лучником, натягивавшим тетиву до предела, пока пальцы не начинали дрожать, не покрывались мозолями, пока правое плечо не наливалось болью, где нужно было целиться, учитывая ветер, расстояние, движение цели, выпускать стрелу в правильный момент.

Был истребителем в воздушных боях, где небо превращалось в хаос трассирующих пуль, где перегрузки вдавливали в кресло, где враг мог появиться с любой стороны — сверху, снизу, сбоку — и у тебя была секунда, чтобы среагировать, развернуться, нажать на гашетку. Был оператором систем ПВО на эсминце, следившим за экранами радаров, где зелёные точки появлялись и исчезали, где нужно было различить самолёт от помехи, цель от ложного сигнала, где ошибка могла стоить жизней всего экипажа, всего корабля.

Был легионером в Риме, маршировавшим под палящим солнцем Африки, Испании, Галлии, таскавшим на спине всё своё снаряжение — доспехи, оружие, инструменты для рытья окопов, шанцевый инструмент, палатку, провиант на три дня. Был полководцем, планировавшим сражения на картах, двигавшим войска как фигуры на доске, отдававшим приказы, от которых зависели тысячи жизней, судьбы городов, исход войн. Был носильщиком-индейцем у испанских конкистадоров, тащившим их поклажу через джунгли, через горы, сквозь лихорадку, голод, издевательства, удары кнутом за малейшую провинность, за попытку отдохнуть.

Был ликвидатором на Чернобыле, сгребавшим графит с крыши реактора лопатой, зная, что каждая секунда там — это доза радиации, что счётчик Гейгера трещит так, что уши закладывает, что защита почти не помогает, что через месяц, может, через два начнётся лучевая болезнь — тошнота, рвота, выпадение волос, смерть. Был рыцарем в полных латах, закованным в сталь с головы до ног, где в жару задыхаешься, где каждое движение требует усилий, где копьё весит как бревно, где нужно удержаться в седле на полном галопе, целясь в противника, несущегося навстречу с такой же скоростью.

Жизни наслаивались одна на другую, как слоёный пирог, путались, сплетались в невероятный клубок опыта, знаний, умений. Я знал десятки профессий, сотни навыков, тысячи воспоминаний, которые мне не принадлежали изначально. Я помнил запах пороха — едкий, серный — и свежескошенной травы — сладковатый, медовый, — вкус армейской перловой каши — невкусной, недоваренной — и домашних пирогов с капустой, с яблоками, с вишней, ещё горячих из печи. Ощущение мороза, кусающего щёки, пробирающего до костей, и июльского зноя, от которого плавится асфальт, от которого кружится голова.

Помнил споры о политике на кухнях коммунальных квартир, когда соседи ссорились из-за Хрущёва, из-за целины, из-за кукурузы. Помнил очереди за колбасой с пяти утра, за импортными сапогами, за мебельным гарнитуром. Помнил первомайские демонстрации — красные флаги, лозунги, духовой оркестр — и похороны Сталина, когда люди давились в толпе, плакали навзрыд, падали в обморок.

Помнил войну — не одну, а несколько, в разных ролях, в разных местах: был пехотинцем, был морским пехотинцем, был королевским мушкетёром, был сапёром, был артиллеристом, был партизаном. Помнил голод — настоящий голод, когда желудок сводит, когда ешь траву, кору деревьев, — помнил изобилие застолий, когда стол ломится от еды, когда пьют и гуляют до утра. Помнил страх — холодный, парализующий страх. Помнил безудержную храбрость — когда тебе уже нечего терять и ты отринул всё мирское.

Каждая жизнь оставляла след, глубокий, неизгладимый, каждый опыт впечатывался в мою душу, как клеймо раскалённым железом. Я переставал понимать, где заканчивается моя собственная личность — та, что была до этого кошмара — и начинаются эти чужие судьбы, навязанные мне. Они заполняли меня, как вода заполняет сосуд, вытесняли того, кем я был раньше, размывали границы моего «я».

И конца этому не было. Абсолютно никакого конца. Жизни продолжали сыпаться, одна за другой, безостановочно, безжалостно, как снег в метель.

Прекратилось это бесконечное мучительное падение в чужие судьбы только в тот момент, когда я всерьёз, искренне посчитал, что слова существа о вечных муках уже воплотились в реальность для меня, что это и есть моё наказание, и оно будет длиться вечно, без конца, без передышки. Когда я окончательно потерял счёт прожитым жизням — было их пятьдесят? Сто? Двести? — когда они слились в один непрерывный поток существования, когда перестал сопротивляться этому потоку, перестал цепляться за остатки своей личности. Когда смирился с тем, что это моя участь, мой крест — вечно проживать чужие жизни, не имея своей собственной, быть лишь сосудом для чужого опыта, — только тогда, внезапно, как обрывается натянутая струна, всё остановилось.

Тишина обрушилась на меня, как снежная лавина, накрыла с головой и полностью поглотила.

Тишина была абсолютной, всеобъемлющей, такой плотной, что казалось — её можно потрогать руками, зачерпнуть пригоршней и ощутить её тяжесть. Впервые за — сколько там было? — десятки, сотни, тысячи жизней, я не слышал ничего, кроме едва различимого свиста собственного дыхания. Ни единого отголоска, ни малейшего эха чужих мыслей, что прежде назойливым, неумолкающим роем лезли в сознание, нарушая его границы, стирая саму суть моего «я». Не было чужих воспоминаний, которые веками наслаивались друг на друга, точно мокрые пергаменты, путались, сплетались в невообразимый, гордиев узел боли, радости и отчаяния. Не было этого бесконечного, неостановимого потока чужого опыта, заливавшего меня, как ледяная вода заливает пробитый трюм тонущего корабля, медленно, неотвратимо и неумолимо опускающегося в бездну, где давление способно расплющить сталь.

Теперь не было ничего. Пустота. Блаженная, стерильная, спасительная пустота. Я существовал. Просто существовал, здесь и сейчас. Одна личность, одно тело, одно сознание. Никаких посторонних голосов в голове, никаких неконтролируемых наплывов чужих эмоций — ни внезапной эйфории солдата, идущего в самоубийственную атаку, ни ледяного ужаса ведьмы, которую тащил на костёр. Никакого раздвоения, растроения, расщепления сознания на миллионы враждующих осколков, каждый из которых считал себя целым.

Сознание, точно перегретая до тягучего, смолянистого состояния субстанция, с неимоверным, рвущим жилы усилием вползало обратно в тесную, унизительную темницу черепной коробки. Оно отчаянно цеплялось за безвременье, за ту абсолютную, невыразимую пустоту, не желая вновь проваливаться в эту узкую клетку из плоти и костей. Последние мгновения — или то были эпохи? — всё ещё отдавались в затылке оглушающим, вибрирующим эхом.