— А если он уже знает?

— Тогда измените что-нибудь.

— Например?

Громов посмотрел на дверь, за которой недавно ушла Надя.

— Например, перестаньте решать всё одна.

Александра ничего не ответила.

Вечером Савельев снова нашёл её уже возле помещения разведчиков. На этот раз оперуполномоченный не приглашал в кабинет. Просто протянул маленький лист с уточнённым переводом немецкой схемы.

— Писарь разобрал последнюю строку, — сказал он. — Сравнил сокращения с другими немецкими документами.

Александра развернула бумагу.

Три предполагаемые позиции были отмечены заранее. Возле первой стояло только время начала наблюдения немецкой стороны. Возле второй — пусто. Возле третьей, той самой канавы под яблоней, имелись две записи.

Первая означала момент, когда пара заняла позицию.

Вторая — момент первого появления ложной каски.

Между ними семнадцать минут.

Ниже стояла ещё одна короткая фраза.

— Что это? — спросила Александра.

Савельев прочёл перевод вслух:

— «Огонь не открыт. Проверка цели продолжена».

Она посмотрела на цифры.

Не немецкий снайпер, хвастающийся удачным выстрелом. Не артиллерийский наблюдатель, передающий координаты. Кто-то сидел в снегу и засекал время, необходимое Лисице, чтобы отказаться от очевидной цели.

Савельев забрал лист не сразу.

— Он не знал, где вы ляжете, — сказал оперуполномоченный. — Не забывайте.

— Знаю.

— Он предположил три места.

— Знаю.

— И вы выбрали одно из них.

Александра подняла взгляд.

— Вот это мне и не нравится.

Савельев сложил бумагу.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Значит, пока вы понимаете разницу между противником, который знает будущее, и противником, который умеет считать вероятности.

Он ушёл по коридору.

Александра осталась у окна.

Во дворе Надя помогала связисту перетаскивать катушку кабеля и что-то сердито доказывала Митрохину. Громов вышел из соседнего здания, остановился на крыльце и сразу перенёс вес на здоровую ногу, когда решил, что никто не смотрит. Снег шёл всё сильнее, скрывая людей, дороги и следы.

Где-то западнее, за линией освобождённых деревень, находился человек, которого Александра ещё не знала. Возможно, он даже не видел её лично. Возможно, не знал голоса, не представлял, как она выглядит без белого халата, и понятия не имел, что под именем Лидии Ветровой живёт женщина, родившаяся через десятилетия после этой зимы.

Но сегодня он уже выяснил одну вещь.

Лисица увидела цель и не выстрелила.

А значит, в следующий раз противнику оставалось придумать цель, от которой отказаться будет значительно труднее.

Утро второго дня началось с четырёх донесений, которые на первый взгляд не имели между собой ничего общего. Первое принёс связной из соседнего батальона ещё до рассвета: на лесной дороге убит красноармеец, нёсший пакет в роту, один выстрел с дальней дистанции, повторного огня не было. Второе поступило через час — немецкий стрелок ранил младшего лейтенанта возле освобождённой деревни, дождался, пока двое бойцов потащат командира в укрытие, но по ним почему-то не стрелял. Третье пришло от сапёров: возле разбитого моста пуля ударила в деревянный щит буквально в полуметре от сержанта, после чего немец больше никак себя не проявил. Четвёртое оказалось самым странным. Разведчики видели человека в белой маскировке на опушке, тот показался достаточно хорошо для ответного огня, получил по себе несколько винтовочных выстрелов и ушёл, хотя до этого никого не пытался убить.

Громов разложил четыре листка на столе и смотрел на них так, словно бумаги лично виноваты в недостатке сна. Ночью фронт снова сдвинулся. Один батальон продвинулся почти на четыре километра, другой застрял возле заминированной дороги, третьему пришлось ждать сапёров у разрушенного моста, а немецкие арьергарды продолжали отходить небольшими группами, оставляя за собой столько препятствий, сколько успевали приготовить. Штаб теперь жил не часами, а расстояниями. Утром деревня числилась впереди, к полудню через неё протягивали связь, вечером там уже устраивали промежуточный пункт и обсуждали следующую.

Александра стояла у окна и грела пальцы о жестяную кружку. Правая рука после вчерашнего выхода снова ныла, хотя внешне шрам выглядел спокойно. Мороз действовал на неё хуже нагрузки: стоило полежать час с винтовкой, и предплечье начинало тянуть так, будто Келлер только вчера раздробил крепление прицела и полоснул пулей по коже. Фельдшер назвал это обычным последствием ранения и запретил придавать боли героическое значение. Александра и не придавала. Героической боль становилась только в книгах. В жизни она мешала держать кружку и раздражала.

Надя сидела возле карты и переписывала вчерашние ориентиры в чистый блокнот. После истории с немецкой схемой девушка стала ещё внимательнее к записям. Теперь рядом с расстоянием она указывала не только предмет, но и собственную уверенность: «примерно», «проверено по карте», «ошибка до двадцати метров». Александра заметила это утром и ничего не сказала. Иногда лучший способ сохранить полезную привычку заключался в том, чтобы не превращать её в событие.

— Один стрелок работает по связным, — произнёс Громов, постукивая пальцем по первому донесению. — Второй по командирам. Третий вообще неизвестно по кому работает, если стреляет рядом. Четвёртый показывает себя на опушке. Ветрова, что скажете?

Александра поставила кружку на подоконник и подошла к столу.

— Скажу, что немцы отходят и оставляют снайперские пары на задержку. Каждый работает как умеет или как поставлена задача. Ничего необычного.

— Вчера тоже ничего необычного?

— Вчера было необычное. Наблюдатель без задачи стрелять.

— Сегодня вы уже разделяете случаи.

— Потому что один лист бумаги ещё не создаёт немецкого заговора против моей личности.

Громов посмотрел на неё с таким выражением, что стало понятно: именно этого ответа он и добивался.

— Савельев на вас благотворно влияет.

— Не говорите ему. Начнёт гордиться.

Надя подняла голову от блокнота.

— А почему тот, кто ранил лейтенанта, не стрелял по бойцам, которые его тащили? Если хотел задержать дорогу, трое лучше одного.

— Мог не успеть, — ответила Александра. — Мог сменить позицию после выстрела. Мог увидеть ответное движение. Мог экономить патроны.

— Или хотел, чтобы за лейтенантом пришли, — заметил Громов.

Александра посмотрела на донесение ещё раз. Короткое описание не позволяло сделать вывод. Младший лейтенант шёл по краю дороги, получил пулю в плечо, упал, двое красноармейцев вытащили его за дом. Немец не стрелял ни во время подхода, ни во время отхода.

— Тогда зачем? — спросила она. — Если хотел посмотреть, откуда придут люди, можно ранить любого бойца.

— Командир вызывает более предсказуемую реакцию.

— И больше ответного внимания.

— Может быть, это и нужно.

Александра провела пальцем по остальным листкам.

— Всё равно пока слишком мало. Один хороший наблюдатель вчера, четыре странных эпизода сегодня — и мы уже рисуем человека, который сидит за немецким штабом и думает обо мне.

— Я пока ничего не рисую, — сказал Громов. — Просто складываю бумаги.

— Тогда у нас одинаковая полезная привычка.

— Разница в том, что я складываю их на стол, а вы в голове.

Александра хотела ответить, но дверь открылась. Савельев вошёл без стука, снял перчатки и положил на край стола тонкую папку. За последние две недели он почти не изменился. Всё тот же усталый взгляд, аккуратно застёгнутая гимнастёрка и выражение человека, который заранее знает, что любой удобный ответ потребует ещё трёх проверок.

— Нашли переводчика получше, — сказал он вместо приветствия. — Часть записей Келлера разобрали повторно. Есть интересное.

— Вайс? — спросил Громов.

Савельев посмотрел на капитана.