Не те, которыми управляла сорок один год.

— Когда ты целуешь меня, я отвечаю. Это я. По крайней мере, думаю, что я. Но тело тоже реагирует. А теперь выясняется, что оно помнит шарф и мел. Откуда мне знать, что ещё оно помнит?

Громов долго не отвечал.

Александра почти ждала красивой фразы.

Что тело теперь её.

Что Лидия наверняка хотела бы, чтобы она жила.

Что прошлое неважно.

Он не сказал ничего такого.

— Не знаю, — произнёс капитан.

Она неожиданно рассмеялась.

— Очень полезно.

— Вы хотели правду.

— Да.

— Прежнюю Лидию я видел. Несколько раз разговаривал. Знал как хорошего стрелка и наблюдателя. Близко не знал.

— А меня?

Громов посмотрел на неё.

— Вас знаю лучше.

— За две недели?

— Они были насыщенные.

Александра улыбнулась, но быстро перестала.

— Это не отвечает на вопрос.

— Я не могу ответить за Лидию. И не могу объяснить, где она сейчас. Могу сказать только про себя.

Он подошёл ближе.

— Я жду с выхода женщину, которая спорит со мной о приказах, учит Крылову и сейчас держит чужой шарф так, будто боится его присвоить.

Александра почувствовала, как горло сжимается.

— Это я?

— Та, которую я знаю.

— Очень осторожная формулировка.

— После Савельева иначе уже не получается.

Она снова рассмеялась, тише.

Громов не касался её.

Именно это оказалось важнее.

Он мог сделать шаг, закрыть разговор поцелуем и на несколько минут превратить сложность в обычное желание. Вместо этого оставался рядом и позволял вопросу остаться без ответа.

Александра сама протянула руку.

Коснулась его пальцев.

— Я не отказываюсь от тебя.

— Я не спрашивал.

— Ты всё равно слишком довольный.

— Не заметил.

— Хромаешь меньше.

— Это медицина.

Она сжала его руку.

— Мне нужно время.

— У нас его мало.

— Очень ободряюще.

— Я не сказал, что тороплю.

Они стояли рядом несколько секунд.

Потом снаружи раздался голос Нади.

— Александра! Савельев вернулся!

Громов закрыл глаза.

— У неё редкий талант.

— Она наблюдательница.

— Очень хорошая.

Александра отпустила его руку.

— Идём.

Савельев ждал в соседнем классе с новым листом.

На этот раз бумага была советской — перевод немецкого документа, найденного разведчиками среди брошенных бумаг на промежуточной точке связи. Оригинал представлял собой короткое служебное сообщение, которое немцы не успели уничтожить полностью.

Александра взяла перевод.

Запрос касался Лидии Ветровой.

Не Лисицы.

Не советского снайпера.

Не текущей пары.

Там стояло полное имя, примерный возраст и прежняя профессия.

Ниже — список требуемых сведений.

Школьные документы.

Подготовка в Осоавиахиме.

Семья.

Охотничий опыт.

Поездки и длительные отсутствия до войны.

Военные или специальные курсы.

Внизу стояла отдельная строка:

«Сведения требуются за период до 17.11.41».

Александра прочла дважды.

Надя стояла рядом.

Громов молчал.

Савельев смотрел на неё внимательно.

— Теперь это уже не показания одной женщины, — сказал он. — Запрос существует.

Александра положила лист.

— Они ищут Лидию до сторожки.

— Да.

— Хотят сравнить.

— Да.

— Вайс?

— Фамилии в документе нет. Но по времени и характеру вопросов вероятность высокая.

Она снова посмотрела на дату.

Семнадцатое ноября.

Для всех остальных это был день нападения на двух советских девушек.

Для Александры — день рождения в чужом теле.

И человек по другую сторону фронта уже понял, что именно там проходит граница.

Он пока не знал, что произошло после неё.

Но впервые искал ответ в правильном месте.

К утру седьмого дня немецкое отступление перестало быть движением на карте и превратилось в длинную полосу земли, на которой каждый оставленный дом пытался убить вошедшего в него человека. За отходящими частями оставались растяжки у дверей, мины под снегом, пристрелянные перекрёстки, пулемётчики в крайних сараях и стрелки, которым никто не ставил задачу удержаться до смерти. Им требовалось выиграть час, иногда два, заставить советских сапёров ползать по обочинам, разведчиков проверять каждый куст, а штаб — менять дорогу для колонн. После этого немец вставал, уходил по заранее выбранной тропе и занимал следующую точку, где всё начиналось сначала.

Никольское задержало полк почти на половину дня, хотя в самой деревне, по первым донесениям, оставалось не больше десятка немцев. Главная дорога проходила между низким холмом и замёрзшим прудом, затем поднималась к западной окраине, где стояло белое школьное здание. Штукатурка на стенах потрескалась, крыша была пробита в двух местах, одно крыло выгорело, но сама школа сохранилась лучше соседних изб и теперь торчала над дорогой, как слишком чистый зуб во рту человека, который давно перестал следить за собой. С её чердака можно было видеть мост через ручей, восточный въезд, огороды и часть низины, по которой сапёры пытались подойти к западной дороге. За школой начинались старое кладбище, яблоневый сад и глубокий сухой овраг, выводивший к лесной просеке. По карте именно овраг выглядел самым удобным путём обхода.

Первый связной принёс сведения ещё до рассвета. Немецкий стрелок убил сапёра у моста, когда тот поднялся, чтобы показать остальным найденную растяжку. Второй выстрел пришёл по сержанту, пытавшемуся вытащить тело за каменную насыпь, но пуля прошла выше. После этого снайпер замолчал. Разведчики попробовали обойти школу с севера, через кладбище, и получили винтовочный огонь уже с другой стороны. Один человек был ранен, группа вернулась, а дорога снова остановилась.

Громов собрал людей в бывшей кузнице на восточной окраине Никольского. От самого здания остались каменные стены и половина крыши, поэтому внутри было почти так же холодно, как снаружи, зато немец не мог видеть огонь маленькой печки, сложенной разведчиками из кирпичей. На перевёрнутом корыте лежала карта. Вокруг стояли Колесов, Александра, Надя, Митрохин, Пахомов и ещё несколько бойцов взвода пешей разведки. Громов опирался бедром о край стола, стараясь не показывать, что дорога через глубокий снег снова заставила раненую ногу налиться тяжёлой болью.

— Первый стрелок работает из района школы, — произнёс капитан, проводя карандашом по западной окраине. Он говорил спокойно, но чаще обычного переносил вес на здоровую ногу, и Александра уже знала, сколько усилий стоит это спокойствие. — Северный обход кладбища простреливается отсюда, возможно, второй точкой. Южнее проходит овраг. Его конец выходит к лесной просеке за школой, но вчера туда не ходили. Сапёры проверили только начало.

Колесов наклонился над картой и ткнул в длинную линию оврага. На его лице осталось несколько свежих царапин после вчерашнего движения через сад, а левый рукав телогрейки был заштопан грубой чёрной ниткой. — Через овраг логичнее всего. Сначала пусть Лисица снимет чердак, потом группа проходит низом и выходит за школу. Если там немцы, зажмём между дорогой и просекой.

— Поэтому они овраг тоже должны держать, — сказала Надя. Девушка стояла рядом с Александрой, прижимая блокнот к груди, чтобы бумага не отсырела. — Если школа перекрывает дорогу, любой будет обходить южнее. Особенно после огня с кладбища.

— Должны, — согласился Колесов и посмотрел на неё без прежней снисходительности. После дуба и Лозовой он уже не воспринимал Надю как связную, которая иногда говорит полезные вещи, но всё ещё проверял каждую её мысль так же тщательно, как проверял бы новую тропу. — Только откуда? Овраг глубокий, с востока почти весь закрыт. На западном выходе два сарая и ледник. Могут сидеть там.

Громов повернулся к Александре. — Ваше мнение?

Она смотрела на карту, но перед глазами уже складывалась местность. Школа на холме, дорога ниже, кладбище севернее, овраг южнее. Если немецкий стрелок действительно находился на чердаке, его требовалось убрать первым. Пока он контролировал восточный подход, ни сапёры, ни обходная группа не смогут двигаться спокойно. После выстрела или вытеснения стрелка самым правильным решением будет отправить разведчиков по оврагу, потому что кладбище уже показало себя опасным, а главная дорога просматривалась из нескольких западных строений. Правильность решения ощущалась почти физически, как удобная вкладка винтовки.