Наступление пахло не победой, а гарью, мокрой золой и чужими вещами, брошенными там, где ещё вчера кто-то рассчитывал прожить хотя бы до утра. За последние двое суток Александра успела увидеть три немецких окопа, оставленных настолько поспешно, что в одном на бруствере лежала недоеденная буханка, две подбитые машины, у которых успели снять только оружие и часть приборов, сгоревший хутор с открытой дверью погреба и деревню, где на снегу остались ровные прямоугольники от вывезенных ящиков. Немцы отходили не в панике, как это иногда изображали потом на праздничных картинах, а зло и расчётливо: минировали удобные дороги, ломали мостки, оставляли стрелков на опушках, пристреливали перекрёстки и заставляли Красную армию платить людьми за каждый час, который выигрывали основные части. Фронт наконец двигался на запад, но земля не стала от этого безопаснее. Она просто начала убивать в другом направлении.

Александра шла по краю занесённой снегом дороги и всё ещё не могла привыкнуть к самому простому обстоятельству: никто не сопровождал её с автоматом за спиной. Караульного не было ни справа, ни слева, никто не требовал сдать винтовку после каждых пятисот метров и не смотрел на неё как на человека, который в любой момент способен внезапно побежать к немцам. Винтовка теперь официально числилась за ней на задаче, патроны выдавали не по пять штук под расписку Громова, а согласно распоряжению разведки, а в документах рядом с фамилией Ветровой больше не стояло ничего, что позволяло бы очередному часовому спросить, почему задержанная вообще ходит вооружённой. Свобода оказалась менее торжественной, чем можно было ожидать. Она просто проявлялась в мелочах: можно самой войти в помещение связистов, самой забрать подсумок, самой выбрать, в какой карман положить запасные патроны, и никто не пересчитывал их потом с выражением человека, заранее уверенного, что один из них обязательно предназначался советскому командиру.

Новая винтовка раздражала Александру ещё сильнее свободы. Предыдущую, ту самую, с которой она впервые стреляла по Келлеру и которая почти успела стать продолжением молодого тела Лидии, восстановить быстро не смогли. Разбитое крепление ПЕМ ещё можно было заменить, но треснувшая ложа требовала работы, времени и свободного мастера, а на фронте существовали вещи важнее привычки одной рыжей снайперши. Поэтому оружейник выдал другую винтовку — исправную, пристрелянную, чистую, с гладким прикладом и совершенно чужим ремнём. Александра дважды проверила винты крепления, несколько раз приложилась ещё в штабе и обнаружила, что приклад заставляет чуть иначе наклонять голову. Разница была небольшой, но раздражала так же, как чужая подушка после долгой дороги: вроде лежать можно, а тело всё время ищет прежнюю впадину.

— Опять на неё смотришь так, будто она тебе мужа увела, — сказала Надя, заметив очередную проверку винтовки. Девушка шла чуть впереди, карабин висел за спиной, а бинокль она держала под телогрейкой, чтобы стекло не покрывалось инеем. — Нормальная винтовка. Оружейник сказал, что ствол хороший.

— Оружейник не будет из неё стрелять, — ответила Александра и снова провела большим пальцем по краю ложи. Правая рука после ранения уже работала почти нормально, но при сильном сжатии предплечье тянуло, а на морозе пальцы быстрее немели. — И мужей у меня больше нет. Так что сравнение неудачное.

Надя обернулась через плечо, заинтересовавшись второй частью фразы больше первой, но расспрашивать не стала. За две недели она научилась иногда оставлять чужую жизнь в покое, если вопрос не помогал делу, и Александра ценила это почти так же высоко, как её улучшившийся глазомер. В прежние дни Надежда Крылова могла сначала спросить, потом подумать, зачем спросила, и только после этого понять, что услышанный ответ теперь придётся куда-то складывать. Сейчас она всё чаще молчала там, где раньше полезла бы дальше.

Впереди показалась развилка. Одна дорога уходила к освобождённой вчера деревне, вторая спускалась к ручью и дальше тянулась вдоль леса. На столбе сохранилась немецкая табличка с направлением, но половину букв отбило осколком, а под ней красноармейцы уже прибили кусок фанеры с названием ближайшего населённого пункта по-русски. Надя остановилась, посмотрела на линию леса и сама подняла руку.

— Ориентир первый — обгоревшая берёза у дороги, примерно двести пятьдесят, — сказала она, не доставая блокнота. — Второй — пролом в крыше крайнего дома, около четырёхсот. Третий — два тополя за оврагом, шестьсот пятьдесят, может, семьсот. Дальше снег съедает расстояние.

Александра посмотрела по указанным точкам. Берёза стояла на двухстах сорока, дом — примерно на четырёхстах двадцати, тополя действительно могли быть ближе к семистам. Раньше Надя почти всегда слегка завышала расстояние на заснеженном склоне, особенно когда местность уходила вниз. Теперь ошибка уменьшилась настолько, что поправлять вслух не имело смысла.

— Запомнила? — спросил Колесов, шедший впереди разведчиков. Сержант выглядел почти так же, как в первый день у мельницы: сухой, жилистый, с лицом человека, которому война давно перестала сообщать новости. Только на левом рукаве появилась свежая заплата, а ППД он теперь нёс чуть выше, потому что ремень переделали из трофейного. — Там дальше ещё сарай будет. Его вчера не проверяли.

— Запомнила, — ответила Надя и снова двинулась вперёд. Она не оглянулась на Александру, ожидая подтверждения, и та ничего не сказала.

Это и было самым заметным изменением за две недели.

Надю не превратили в снайпера за несколько занятий. Она по-прежнему хуже Александры держала винтовку на дальности, дольше собирала прицел и слишком сильно напрягала плечи, когда старалась сделать «идеальный» выстрел. При резком артиллерийском налёте руки иногда начинали дрожать раньше, чем девушка успевала это осознать. Но наблюдательницей она становилась быстро. Глазомер, память на положение предметов и способность удерживать несколько ориентиров у неё были свои, не подаренные Александрой. Требовалось только перестать мешать им постоянным страхом ошибиться.

Вдали хлопнуло орудие. Звук пришёл со стороны немецких позиций, глухой, почти ленивый. Надя остановилась ровно настолько, чтобы повернуть голову. Александра уже хотела сказать привычное «считай», но девушка начала сама.

— Один, два, три, четыре… — произнесла она негромко, не отрывая взгляда от горизонта. На одиннадцатой секунде разрыв поднял землю далеко левее дороги, у опушки, где двигалось другое советское подразделение. Надя досчитала до конца и сразу добавила: — Дальше километра. По нам не переносят. Огонь уходит севернее.

Колесов обернулся.

— Уверена?

— Следующий покажет.

Второй выстрел пришёл через двадцать с небольшим секунд. Надя снова начала считать, но на этот раз уже про себя. Разрыв лёг ещё левее первого. Девушка выдохнула и поправила ремень бинокля.

Александра молча пошла дальше.

Раньше она обязательно сказала бы что-нибудь. Похвалила, уточнила, поправила дыхание или напомнила, что один случай не означает закономерность. Сейчас любое замечание было бы лишним. Надя сделала именно то, что требовалось, и не нуждалась в разрешении считать собственный страх частью работы.

Промежуточный пост располагался в подвале каменного дома, от которого сохранились только две стены и печная труба. До войны здесь, судя по уцелевшей вывеске, была сельская лавка. Теперь подвал использовали связисты, разведчики и те, кому требовалось несколько минут провести не под открытым небом. На верхней ступени сидел красноармеец с винтовкой, возле входа лежали две катушки кабеля, а внутри пахло керосином, мокрой шерстью и картошкой, которую кто-то умудрялся варить прямо рядом с телефонным аппаратом.

Громов уже ждал их там.

Он стоял возле стола, опираясь ладонью на край, и делал вид, что нога его совершенно не беспокоит. Это получалось плохо. Хромота стала меньше, но при каждом повороте капитан сначала переносил вес на здоровую сторону и только потом двигал раненую. Костыль он бросил несколько дней назад, чем привёл фельдшера в состояние такой ярости, что тот почти перестал ругаться и начал говорить с ним исключительно официально. Александра знала этот признак: когда спокойный человек переходит на «товарищ капитан», лучше выполнить назначение, пока медицина не стала насильственной.