Фельдшер ткнул Пахомова ложкой в плечо.

— Говорить коротко.

— Есть.

Савельев начал с простого.

Где держали.

Кто допрашивал.

Сколько людей.

Какие вопросы.

Пахомов подтвердил, что его сначала отвели к леднику, потом на санях перевезли в лесничество. Допрашивали двое. Один немецкий унтер-офицер спрашивал о разведвзводе, маршрутах и командовании. Позже появился офицер, которого Пахомов видел плохо: высокий, худой, говорил через переводчика.

— Вайс? — спросила Надя.

Савельев посмотрел на неё.

— Не подсказываем.

— Я просто…

— Знаю.

Пахомов продолжил:

— Фамилию не слышал.

— Что спрашивал офицер?

— Про Ветрову.

Александра не удивилась.

— Что именно?

— Почему не стреляла, когда могла. Кто выбирает позицию. Крылова сама что-то решает или только смотрит.

Надя замерла.

— Про меня?

— Да.

— Что ты сказал?

Пахомов пожал плечом и сразу поморщился.

— Что не знаю. Потом сказал, что Крылова связная.

— Была.

— Я специально.

Надя поняла и кивнула.

— Ещё?

— Спрашивал, кто из вас первым полез бы меня вытаскивать.

Александра посмотрела на Савельева.

Тот записывал.

— Ответили?

— Сказал, что Колесов всех разгонит, если полезут без приказа.

Сержант усмехнулся.

— Молодец.

— Потом немец спросил, кто Ветрову останавливает, когда она решает что-то сама.

В комнате на секунду стало слишком тихо.

Громов поднял бровь.

— И?

Пахомов посмотрел на Александру.

— Я сказал: обычно капитан.

— Спасибо.

— А что? Правда.

— Продолжайте, — сказал Савельев.

Пахомов замолчал, вспоминая.

— Ещё про переправу говорили.

— Какую? — сразу спросил Громов.

— Не мне. Между собой.

— Где?

— Замёрзшая река. Название не понял. Переводчик сказал одному немцу: «к утру удерживать переход». Потом офицер разозлился и велел молчать.

Колесов развернул карту.

— Здесь две реки. Ближайшая — Вязовка. Переправа у старой мельницы.

— Дальше есть ещё Полуденная, — сказал Громов.

— Вайс был там? — спросила Александра.

— Не знаю.

Пахомов поднял руку.

— Было ещё.

Все посмотрели.

— Когда меня вели обратно в дом, тот офицер говорил с другим. Переводчик уже ушёл, но я услышал одно слово. «Фукс».

Надя посмотрела на Александру.

Лисица.

Немецкое слово она уже знала из переводов.

— И?

— Потом солдат, который меня охранял, немного по-русски говорил. Я спросил, чего они там про лису. Он засмеялся.

— Что сказал?

Пахомов посмотрел на Александру.

— Сказал: «Рыжая придёт к реке. Майор знает».

Громов перестал улыбаться.

Савельев положил карандаш.

— Точно «майор»?

— Точно. Он сказал: «наш майор знает».

Александра почувствовала, как внутри снова оживает прежнее желание.

Вайс.

Не абстрактный специалист в немецких бумагах.

Не чужая методика.

Майор, который был достаточно близко, чтобы разговаривать о ней с людьми.

И который уже готовил следующий участок.

Громов посмотрел на карту.

— Если речь о Вязовке, переправа нужна нашим передовым частям завтра или послезавтра.

— Значит, немцы будут удерживать независимо от нас, — сказала Александра.

Савельев кивнул.

— И если Вайс ожидает Лисицу там, он снова совмещает две задачи.

Надя подошла ближе к карте.

— Тогда он будет ждать твой маршрут.

Александра посмотрела на неё.

Девушка уже не сказала «наш».

Сказала «твой» — специально.

Потому что теперь обе знали разницу.

Громов провёл пальцем по замёрзшей реке.

— Завтра утром разведка проверит переправу. И сразу предупреждаю: окончательное решение по позиции пары снова принимает Крылова.

Александра вздохнула.

— Даже не сомневалась.

Надя посмотрела на карту, потом на неё.

В глазах уже не было вчерашнего страха от чужой ответственности.

Только осторожность человека, который один раз выбрал правильно и теперь достаточно умён, чтобы не считать это гарантией второго раза.

Пахомов закрыл глаза.

— Если пойдёте к реке, меня не берите.

Колесов усмехнулся.

— Почему?

— Немцы уже знают, что за мной приходят. Второй раз будет нескромно.

В комнате коротко засмеялись.

Даже Савельев.

Но смех быстро закончился.

На карте лежала замёрзшая переправа.

Новый немецкий рубеж.

Место, которое требовалось советскому наступлению независимо от Лисицы.

И где Вайс уже ждал рыжую женщину, потому что всё ещё считал её главным человеком в паре.

Он пока не знал главного результата сегодняшнего дня.

В низине решение принимала не рыжая.

И именно поэтому Пахомов вернулся домой.

Вязовка оказалась шире, чем Александра представляла по карте, и значительно мельче, чем можно было предположить по белому пространству между берегами. Летом здесь, наверное, текла обычная речка шириной метров сорок, местами разливавшаяся в низких берегах, но декабрь превратил её в длинную серо-белую полосу, пересечённую трещинами, снежными наносами и двумя тёмными промоинами возле старой мельницы. На восточном берегу дорога спускалась между деревьями, проходила по деревянному мосту и поднималась к западному хутору. Сам мост немцы не разрушили. Именно это Александре не нравилось больше всего. Отступающие части взрывали переправы, если успевали, разбирали настил, минировали подходы или хотя бы поджигали деревянные опоры. Здесь же стояла почти целая конструкция: только одна боковая балка была повреждена, перила сломаны, а снег на настиле местами почернел от сапог и масла. Слишком удобная дорога через реку, оставленная противником, который уже несколько дней доказывал, насколько хорошо умеет пользоваться удобством как приманкой.

Наблюдательный пост устроили ещё до рассвета на восточном склоне, в полуразрушенной избе, от которой сохранились печь, две стены и половина погреба. Оттуда сама переправа была видна плохо, зато западный берег открывался между яблонями почти полностью. Старый хутор состоял из пяти домов, длинного сарая, мельницы у воды и нескольких хозяйственных построек. За ними дорога уходила вверх, к лесу, где немцы уже начали оборудовать следующий рубеж. Дальше находилась территория, которую советская разведка пока знала только по старым картам и рассказам местных жителей.

Громов стоял у стола, накрытого плащ-палаткой, и смотрел на карту так, будто хотел заставить бумагу показать все спрятанные немецкие ячейки заранее. После восьми дней непрерывного движения капитан выглядел хуже собственной раны. Под глазами темнели круги, щетина на подбородке стала заметнее, а хромота к вечеру усиливалась так, что фельдшер снова потребовал вернуть костыль. Громов костыль не вернул, но теперь хотя бы перестал делать вид, что может бегать вместе с разведчиками по глубокому снегу. Он командовал с передовых пунктов, перемещался только между уже проверенными позициями и, к удивлению Александры, научился иногда сидеть, пока остальные работали.

Сегодня, однако, даже сидеть он не собирался. На переправе сходились сразу несколько задач, каждая из которых сама по себе могла потребовать отдельной операции. Немецкий арьергард удерживал западный берег, потому что за ним продолжали отходить люди и техника. Советским частям мост требовался для продвижения. Сапёры должны были проверить опоры и понять, есть ли заряды. Разведчикам предстояло установить численность немецкой группы и пути отхода. «Лисица» должна была найти снайперские и наблюдательные позиции, которые Вайс почти наверняка подготовил заранее. И только где-то после всего этого оставалась личная часть: человек, который уже знал о рыжей женщине, задавал о ней вопросы пленным и, по словам Пахомова, был уверен, что она появится у реки.

— Начинаем с самого простого, — сказал Громов, когда вокруг стола собрались Колесов, Александра, Надя, Митрохин, два сапёра и младший лейтенант Круглов, временно командовавший соседней разведывательной группой. — Нам нужен мост. Не Вайс, не немецкий снайпер и не красивый выстрел с километра. Мост. Если переправу уничтожат, батальону придётся искать другой переход, сапёры потеряют время, а немцы получат несколько часов на новом рубеже.