— Ты говоришь иначе.

— После ранения многое иначе.

— Да уж.

Анна хотела добавить что-то ещё, но рядом появился Колесов.

— Ветрова, Крылова. К промежуточному посту. Громов приказал после проверки дороги доложить.

Анна отступила.

— Иди. Я никуда не денусь.

Александра уже собиралась уйти, когда женщина вдруг сказала:

— Шарф твой у меня остался.

Она остановилась.

— Какой?

— Синий. Тот, который ты зимой в школе носила. Ты у меня в прошлом году забыла, а потом всё собиралась забрать. Я с собой увезла, когда к Василию сюда переехала.

Перед глазами снова вспыхнул синий цвет.

Шерсть на шее.

Чьи-то пальцы завязывают узел.

Снег за школьным окном.

И голос отца, который говорит, что шарф слишком яркий для леса.

Александра схватилась за ремень винтовки.

Надя заметила.

— Что?

— Ничего.

Образ уже исчез.

— Потом покажешь, — сказала Александра Анне.

Женщина кивнула.

Путь до промежуточного поста занял двадцать минут, но Александра почти не замечала дороги. Надя несколько раз начинала говорить и передумывала. Только когда деревня осталась позади, девушка спросила:

— Ты правда её не помнишь?

— Нет.

— А когда она сказала «Ветерок»?

Александра посмотрела на неё.

— Почему спрашиваешь?

— Ты изменилась. На секунду.

— Вспомнила коридор. Мел. Шарф. Больше ничего.

Надя некоторое время шла молча.

— Это память Лидии?

— А чья ещё?

— Не знаю.

— Я тоже.

И именно это было хуже всего.

В первые дни после пробуждения Александра могла относиться к телу как к чужой оболочке. К молодой машине, в которой оказалась заперта взрослая женщина с собственными воспоминаниями. Потом начали приходить куски Лидии: страх при голосе Дроздова, рука с ожогом, лампа, сторожка, знакомое положение винтовки. Всё это можно было объяснять следами мозга, физической памятью, последствиями травмы — чем угодно, что позволяло отделить «её» от «не её».

Теперь тело узнало прозвище.

Узнало запах мела, которого рядом не было.

Узнало шарф, до того как Александра поняла, что его когда-то носила Лидия.

Граница становилась менее удобной.

Громов ждал у промежуточного поста. Он выслушал доклад о немецкой точке, отметил выбор Нади и не стал подробно комментировать. Только посмотрел на Александру, когда Колесов описал попадание в каменную стену.

— Значит, решение Крыловой сработало.

— Один раз, — ответила Александра.

Надя рядом кашлянула.

— Второй.

— Что второй?

— Вчера у дуба.

— Это было не окончательное назначение позиции.

— Удобно.

Громов усмехнулся.

— Хорошо. Засчитаем полтора.

Надя осталась довольна.

Александра рассказала про Анну уже после основного доклада.

Выражение лица Громова изменилось.

— Знала Лидию до войны?

— Работали вместе в школе.

— Давно?

— Пока не спрашивала.

— Савельеву нужно сообщить.

Александра почувствовала раздражение.

— Почему сразу Савельев?

— Потому что человек может подтвердить вашу довоенную биографию.

— Я не на допросе.

— Вы — нет. Обстоятельства вокруг вас всё ещё проверяются.

— Анна пережила оккупацию. Теперь первым делом к ней придёт Особый отдел и начнёт выяснять, кем была её знакомая?

Громов посмотрел спокойно.

— Савельев умеет разговаривать с гражданскими.

— Особенно мягко.

— Вы давно на него злитесь больше по привычке.

Это тоже было правдой, поэтому спорить хотелось сильнее.

— Я сама сначала поговорю.

— Без него?

— Да.

— Почему?

Александра не сразу нашла ответ.

— Потому что это моя жизнь.

Громов задержал взгляд.

— Ваша?

Она почувствовала, как слово возвращается.

Моя.

Школа Лидии.

Подруга Лидии.

Шарф Лидии.

Жизнь Лидии.

— Вот именно, — сказала Александра. — Поэтому сначала хочу понять сама.

Громов не давил.

— Хорошо. Но если всплывёт что-то, связанное с немцами или довоенными документами, Савельев узнает сразу.

— Договорились.

Они вернулись в Лозовую после окончательной зачистки дороги. К вечеру там уже появился временный командный пункт батальона, связисты протянули линию, а в школьном здании разместили часть жителей и раненых, которых пока не успели отправить дальше.

Школа сохранилась удивительно хорошо.

Один угол крыши пробит, несколько окон закрыты досками, в коридоре лежали обломки штукатурки. Но классные комнаты уцелели. На стенах висели карты, таблица умножения и рисунки детей. Немцы использовали одну комнату как склад, поэтому парты были сдвинуты к стене. В другой жили солдаты. На доске сохранилась немецкая надпись, частично стёртая мокрой тряпкой.

Александра вошла внутрь.

Запах ударил почти сразу.

Мел.

Настоящий.

Сухая пыль лежала возле доски. Кто-то из детей нашёл кусок и рисовал на полу дом.

Александра остановилась.

Класс на секунду изменился.

Другие окна.

Длиннее комната.

На первой парте сидит мальчик с ободранным носом и прячет что-то под тетрадью. Молодые пальцы Лидии кладут мел на край доски.

«Саша, если у тебя под столом опять лягушка, я сама отнесу её твоей матери».

Смех.

Потом всё исчезло.

— Лидка?

Анна стояла в дверях.

Теперь без ватника, в тёмной кофте и той же юбке. В руках держала синий шерстяной шарф.

Александра смотрела на него.

Тело узнало сразу.

Не вспышкой.

Простым ощущением знакомой вещи.

Она взяла шарф.

Шерсть была грубой, местами вытертой. Один край заштопан ниткой другого оттенка.

— Ты сама зашивала, — сказала Анна. — Крючком за гвоздь зацепилась в учительской. Ругалась потом, что руки не для шитья.

Александра провела пальцем по шву.

В памяти мелькнул смех.

— Я была плохой учительницей?

Анна удивилась.

— С чего взяла?

— Руки не для шитья.

— Это не имеет отношения к детям.

Она села на парту.

— Ты была нормальной. Строгой иногда. Особенно если кто-нибудь обижал младших. Но дети тебя любили.

— Что преподавала?

Анна посмотрела так, будто вопрос всё ещё причинял боль.

— Младшие классы. В основном второй и третий. Иногда подменяла географичку, когда та болела. Педучилище закончила перед тем, как к нам приехать.

Александра села напротив.

— Когда?

— В тридцать восьмом. Я уже год работала.

— А потом ты переехала сюда?

— Весной сорокового. Вышла за Василия. Он отсюда.

— Где он?

Анна опустила глаза.

— На фронте. Письма не было с октября.

Александра не стала говорить ничего утешительного. В этой войне слова «вернётся» или «всё будет хорошо» стоили слишком мало и могли оказаться жестокостью.

— Расскажи про Лидию, — попросила она.

Анна подняла взгляд.

— Про тебя?

— Про неё.

Женщина нахмурилась.

— Ты всё время так говоришь.

— Как?

— Будто Лидия — другой человек.

Александра почувствовала, что Надя, стоявшая у двери, тоже замерла.

— После ранения иногда так проще.

Анна некоторое время смотрела.

— Хорошо. Что хочешь знать?

— Всё, что помнишь. Только не сразу.

— Тогда до утра не закончим.

— Начни с работы.

Анна улыбнулась.

И постепенно Лидия Ветрова начала появляться в комнате.

Не снайпер.

Не подозреваемая.

Не тело в снегу.

Молодая учительница двадцати трёх лет, которая в первый рабочий день перепутала тетради двух братьев и поставила одному чужую отметку. Девушка, открывавшая форточки даже зимой, за что и получила прозвище «Ветерок». Рыжая, которую дети однажды нарисовали на стенгазете с огромной красной косой до пола. Человек, способный полчаса спокойно объяснять задачу отстающему ученику, а потом сорваться на коллегу, если та называла мальчика тупым.