Немецкий стрелок сделал первый выстрел не по сапёрам, а по каменной стенке у амбара.

Пуля ударила почти точно в то место, где Александра собиралась лежать.

Каменная крошка вылетела в снег. Через несколько секунд второй выстрел пришёлся по пролому бани. Немец не видел советскую пару. Он проверял две наиболее удобные точки или заставлял предполагаемого стрелка отреагировать.

Надя лежала рядом и смотрела на амбар.

— Можно ничего не говорить, — прошептала она.

— И не собиралась.

— Но подумала.

— Очень громко?

— Очень.

Александра усмехнулась и снова посмотрела через прицел.

Сегодня Вайс, если это вообще был его расчёт, получил неправильный ответ не потому, что Александра специально изображала неопытность. Позицию выбрал другой человек. И этого оказалось достаточно, чтобы две немецкие пули ушли в пустоту.

Через полчаса Надя нашла настоящий сектор. Не стрелка, а небольшое изменение возле крайней избы: снег под окном время от времени осыпался вниз, хотя ветра с той стороны не было. Колесов обошёл с группой через огороды. Немец ушёл до сближения, оставив одну гильзу и лежку, но дорога после этого больше не обстреливалась.

Александра не сделала ни одного выстрела.

Когда они выбирались из траншеи, Надя оглянулась на каменную стенку. В свежем сколе белел след пули.

— Если бы пошли туда…

— Не начинай, — сказала Александра, отряхивая снег с колен. — Один правильный выбор ещё не делает тебя великой.

— А два?

— После десяти поговорим.

— Значит, считаешь.

— Я всегда считаю.

Девушка подтянула карабин выше и пошла к дороге. В её движениях появилось что-то новое. Не самоуверенность — до неё Наде было ещё далеко. Скорее отсутствие необходимости постоянно спрашивать взглядом, достаточно ли хорошо она делает обычную работу.

Александра заметила и неожиданно почувствовала облегчение.

Не потому, что теперь можно было перекладывать на Надю ответственность. Наоборот, отвечать за человека, который сам принимал решения, оказалось сложнее. Но рядом постепенно появлялась не ученица, которую нужно вести за ремень через каждую опасную точку, а человек, способный однажды увидеть то, чего не увидит она сама.

Это уже случалось.

Просто Александра слишком долго считала такие эпизоды удачными исключениями.

К полудню дорогу через Лозовую открыли. Сапёры сняли две мины у моста, разведчики проверили последние дворы и обнаружили, что основные немецкие группы ушли ещё ночью. Оставались только несколько арьергардных стрелков, задержавших продвижение на несколько часов и отступивших вслед за своими.

Полк начал входить в деревню.

Сначала появились разведчики. Затем связисты с катушками, сапёры, несколько повозок и группа красноармейцев, направленная проверить дома. После нескольких дней движения Александра уже привыкла к странному виду освобождённых населённых пунктов. Они не встречали войска одинаково. Где-то люди выходили сразу, плакали, приносили остатки хлеба и пытались сообщить всё одновременно. В других деревнях двери оставались закрытыми до вечера, потому что за несколько недель оккупации жители научились не радоваться ни одному вооружённому человеку раньше времени.

В Лозовой люди появились постепенно.

Первая старуха выглянула из погреба возле крайнего дома. Потом оттуда вышел мальчик лет десяти. За ним женщина с грудным ребёнком под платком. Через несколько минут у разрушенной школы собрались уже человек двадцать. Их не успели угнать при отходе. Немцам было не до всех, а часть жителей спряталась в лесу и погребах ещё ночью.

Александра шла вместе с Надей вдоль улицы, когда услышала детский голос.

— Красные пришли!

Кто-то засмеялся. Кто-то заплакал.

Из двери школьного здания вышла женщина в мужском ватнике, слишком большом для неё, и старой шерстяной юбке. Волосы спрятаны под серым платком, лицо худое, под глазами тёмные круги. Она держала за руку девочку и что-то говорила пожилому красноармейцу, показывая на задний двор.

Потом повернулась.

Посмотрела на Александру.

И застыла.

Александра успела сделать ещё два шага, прежде чем поняла, что женщина смотрит именно на неё.

— Лидка? — произнесла та.

Слово прозвучало негромко, но Александра остановилась.

Надя тоже.

Женщина отпустила руку девочки.

— Господи… Лидка Ветрова?

Она пошла быстрее. Потом почти побежала, споткнулась о кусок доски и всё равно продолжила.

Александра не успела решить, что делать.

Женщина обняла её.

Не осторожно, не спрашивая, можно ли, и не так, как люди обнимали знакомого бойца после долгой разлуки. Она схватила Александру обеими руками, прижала к себе и засмеялась сквозь слёзы.

— Ветерок, ты живая! Я думала, тебя уже… Мне сказали, ваш полк где-то здесь, но я не поверила. Господи, какая ты худая.

Прозвище ударило раньше смысла.

Ветерок.

На секунду исчезла улица.

Перед глазами появился деревянный школьный коридор, залитый жёлтым осенним светом. На подоконнике лежали тетради. Чья-то рука, молодая и веснушчатая, держала белый кусок мела. Возле двери висел синий шерстяной шарф, и женщина с таким же голосом смеялась:

«Ветерок, опять форточки открыла? Дети замёрзнут раньше, чем поумнеют».

Образ исчез.

Александра почувствовала запах.

Мел.

Не настоящий, потому что на улице пахло дымом, снегом и мокрой одеждой. Но тело помнило белую пыль на пальцах и сухой школьный воздух.

Она стояла неподвижно.

Женщина отстранилась и сразу заметила выражение лица.

— Лидка?

Александра не знала её.

Совсем.

Ни имени.

Ни того, откуда взялось «Ветерок».

Ни почему молодое тело на секунду узнало объятие раньше разума.

— Простите, — сказала она.

Женщина перестала улыбаться.

— Ты чего?

Надя шагнула ближе.

— Она после ранения плохо помнит.

— Какого ранения?

Александра посмотрела на Надю. Та поняла и замолчала.

Женщина взяла Александру за руки.

— Это я. Аня. Анна Сергеевна Ларионова. Мы вместе в школе работали. До того, как я сюда к мужу переехала. Лидка, ну ты чего?

Имя ничего не дало.

Только когда Анна произнесла «школа», снова мелькнуло что-то короткое: класс, низкие парты, запах мокрых валенок, детский смех. В дальнем углу кто-то пел «Катюшу» слишком громко и мимо нот. Молодая женщина возле доски пыталась не смеяться.

Александра вытащила руки осторожно.

— Я знаю, кто такая Лидия Ветрова, — сказала она. — Но часть памяти после ранения исчезла. Особенно то, что было до войны.

Фраза уже стала почти привычной. Она объясняла слишком многое и одновременно ничего.

Анна смотрела на неё долго.

— Совсем не помнишь?

— Обрывками.

— Меня?

Александра могла соврать.

Сказать, что лицо знакомо, что имя вот-вот вернётся. Так было бы легче.

— Нет.

Анна опустила глаза.

Боль на её лице появилась быстро и так естественно, что Александра почувствовала себя виноватой, хотя не делала женщине ничего. Перед ней стоял человек, который несколько месяцев или лет знал Лидию, смеялся с ней, работал в одной школе и теперь получил обратно знакомое лицо с пустым взглядом.

— Ясно, — сказала Анна. Она попыталась улыбнуться, но не получилось. — Значит, опять знакомиться будем.

Эта простая фраза ударила сильнее слёз.

Александра кивнула.

— Придётся.

Надя стояла рядом необычно тихо. Она уже видела фотографию Лидии, тетрадь, записи и несколько обрывков телесной памяти. Но живой человек из прошлого оказался другим. Бумага не ждала ответа. Фотография не замечала, что на неё смотрит незнакомая женщина.

Анна первой пришла в себя.

— Вы в школе будете? Там люди собрались. Немцы перед уходом часть дома подожгли, но класс цел. Я детям воду раздаю.

— У нас ещё задача, — сказала Александра. — Потом зайду.

— Обязательно.

Анна снова посмотрела на неё с тем выражением, которое Александре уже не нравилось. Она искала прежнюю Лидию в движениях, голосе и лице.