— Ты очень не любила, когда детей заранее списывали, — сказала Анна. — У нас был Петя Молоков. Читал хуже всех. Завуч сказала, что толку не будет. Ты с ним после уроков сидела почти месяц.

— Научился?

— Более-менее. Потом война началась.

Александра провела рукой по шарфу.

— Стрельба?

— Стреляла хорошо. Это все знали.

— Откуда?

— Отец.

— Он лесник?

— Да. Ты с ним с детства ходила. Не постоянно, конечно, но ружьё знала. Потом в Осоавиахим записалась. На соревнования ездила.

— Результаты?

— Я не помню цифры. Медаль какая-то была. Или значок.

— Ворошиловский стрелок?

— Да, кажется. Ты им страшно гордилась первые две недели, потом бросила в ящик.

Надя тихо засмеялась.

Анна посмотрела на неё.

— А ты кто?

— Надежда Крылова. Наблюдательница.

— Напарница?

Надя кивнула.

— Теперь да.

Анна посмотрела между ними.

— Значит, всё-таки снайпером стала.

Александра спросила:

— «Всё-таки»?

— Ты до войны говорила, что по людям стрелять не смогла бы.

Эта фраза заставила её замереть.

— Когда?

— Да много раз. После финской войны разговоры были. Мужики спорили. Ты сказала, что мишень — одно, зверь — другое, а человек совсем третье.

— Но на охоте стреляла.

Анна улыбнулась без веселья.

— Первый раз потом неделю ружьё не брала.

— Что случилось?

— Лет шестнадцать тебе было. Может, семнадцать. Отец взял на зайца. Ты попала, но не сразу насмерть. Он ещё дёргался.

Александра почувствовала холод в животе.

— И?

— Ты потом плакала.

— Я?

— Ну не я же. Отец добил, а ты домой пришла белая. Тётя Маша потом мне рассказывала, когда мы уже вместе работали. Ты сама страшно злилась, если вспоминали.

Тётя Маша.

Фотография.

Лидия рядом с отцом и женщиной.

Май сорокового.

Память вспыхнула.

Кухня.

Женская рука кладёт на стол миску.

Рыжая девушка сердито говорит: «Я не плакала».

Тётя Маша смеётся: «Конечно. Просто дождь шёл из обоих глаз».

Александра закрыла глаза.

— Лидка? — спросила Анна.

— Вспомнила кусок.

— Какой?

— Кухню. Тётю Машу.

Анна взяла её за руку.

На этот раз Александра не отдёрнула.

— Значит, не всё пропало.

Она не ответила.

Возможно, не всё.

Но вопрос оставался прежним: что именно возвращается и кому?

После Келлера Александру тоже трясло. Она видела лицо живого человека, в которого только что выстрелила, и понимала, что спортивная мишень никогда не готовила к этому. Тогда она считала реакцию своей — реакцией женщины из XXI века, впервые ранившей человека.

Теперь выяснялось, что Лидия тоже не была холодным стрелком.

И тело, возможно, помнило это.

Две разные жизни накладывались друг на друга так, что граница становилась всё менее различимой.

Анна продолжала говорить.

Осоавиахим.

Лыжи.

Школьные соревнования.

Отец, который учил определять следы зверя и направление ветра.

Никаких специальных диверсионных курсов.

Никакой тайной снайперской школы.

Никакого боевого опыта.

Лидия была хорошим стрелком для гражданской девушки и способным наблюдателем благодаря охоте. Именно поэтому её могли отправить на снайперскую подготовку после начала войны. Но человек, которого описывал Келлер, действительно не соответствовал прежней биографии.

Разговор мог закончиться спокойно.

Не закончился.

Анна вдруг сказала:

— Немцы тоже спрашивали.

Александра подняла голову.

— О чём?

— О тебе.

Надя перестала прислоняться к двери.

— Когда?

— Позавчера. Перед тем как ушли.

— Кто?

— Два немца и переводчик. Один офицер.

Александра почувствовала, как всё в комнате меняется.

— Что именно спрашивали?

Анна нахмурилась, вспоминая.

— Сначала фамилию. Лидия Ветрова. Рыжая. Двадцать пять лет. Работала учительницей. Отец лесник.

— Они это уже знали?

— Да. Не от меня.

— Фотография была?

— Нет. Бумага какая-то.

— Какие вопросы?

Анна начала перечислять.

Где Лидия училась.

Когда пришла работать в школу.

Состояла ли в Осоавиахиме.

Кто научил стрелять.

Как часто ходила на охоту.

Проходила ли военные курсы до войны.

Ездила ли куда-нибудь надолго.

Знала ли немецкий.

Были ли знакомые в армии, НКВД или милиции.

— Про отца много спрашивали, — сказала Анна. — Где сейчас, остался ли дома, кто ещё из родни.

— Что ты ответила?

Женщина напряглась.

— Что не знаю.

Александра увидела страх.

— Я не обвиняю.

— Они людей били.

— Понимаю.

— Я сказала только, что ты учительница и отец лесник. Это всё и так знали. Про Осоавиахим тоже у них бумага была.

— Как выглядел офицер?

Анна подумала.

— Не тот, который здесь стоял раньше. Этот приехал на машине вечером. Высокий. Худой. Лицо такое… узкое. Не старый. Лет сорок, наверное. Говорил мало.

Александра посмотрела на Надю.

Трофимов описывал похожего.

Не доказательство.

Но слишком близко.

— Он представился?

— Нет.

— Вайс?

— Не слышала.

— Что ещё спрашивал?

Анна опустила взгляд.

— Был странный вопрос.

Александра почувствовала напряжение.

— Какой?

— Они спросили, какой ты была до ноября.

— До какого ноября?

— Вот именно.

Анна посмотрела ей прямо в глаза.

— Офицер назвал число. Семнадцатое. Спросил: «Лидия Ветрова до семнадцатого ноября была такой же?» Переводчик плохо сказал. Я сначала не поняла.

В комнате стало очень тихо.

Александра слышала, как в соседнем классе ребёнок двигает парту.

— Такой же какой?

— Стрелком. Смелой. Жёсткой. Что-то такое.

— Что ответила?

— Что не знаю, какой ты стала. Я тебя с весны не видела.

Анна сжала её пальцы.

— Лидка, что было семнадцатого ноября?

Александра не ответила.

Ночь у сторожки.

Екатерина.

Выстрел в спину.

Ремень на шее.

Воронка.

И Александра, открывающая глаза в чужом теле.

Немцы искали границу.

Не просто биографию Лисицы.

Они уже знали дату, после которой Лидия Ветрова изменилась.

— Надя, — сказала Александра.

Девушка поняла.

— За Савельевым?

— Да.

Анна испугалась.

— Я что-то не то сказала?

— Нет. Всё правильно.

— Мне будут вопросы?

— Будут. Но ты ничего плохого не сделала.

Надя уже вышла.

Савельев приехал в Лозовую вместе с Громовым меньше чем через час. Александра подозревала, что капитан прибыл не по требованию Особого отдела, а потому что услышал фамилию Лидии и решил лично увидеть источник сведений. Нога позволяла ему ходить по деревне, но после дороги хромота снова стала заметной.

Анну Савельев действительно не допрашивал так, как Александра боялась.

Он сел напротив, снял фуражку и сначала спросил о немецких частях, стоявших в деревне. Потом постепенно перешёл к офицеру. Время приезда. Машина. Сколько человек. Переводчик. Какие бумаги. Какие вопросы.

Анна отвечала.

Иногда путалась.

Савельев возвращался к формулировке, но не давил.

Когда дошли до семнадцатого ноября, он попросил повторить точные слова.

— Он сам сказал число? — уточнил оперуполномоченный. — Или переводчик?

— Офицер показал пальцем на бумагу и сказал что-то. Переводчик потом: «До семнадцатого ноября». Я число запомнила.

— Почему?

— Потому что странно. Я же её с весны не видела.

— Что было написано на бумаге?

— Не знаю. Немецкий.

— Имя видели?

— «Lidia» вроде. И фамилия.

Савельев записал.

— Они забрали школьные документы?

Анна задумалась.

— В учительской шкаф ломали. Несколько папок унесли раньше. Не знаю, что именно.

— Журналы работников?