А потом в кармане Давида резко зазвонил телефон.

Он напрягся. Взгляд его стал жестким, собранным, почти опасным.

Посмотрел на экран.

И лицо его в ту же секунду изменилось.

— Что случилось? — прошептала я.

Давид поднял на меня взгляд.

И в нем больше не было той теплоты, что секунду назад.

Только напряжение. Только тревога. Только темная, угрожающая определенность.

— Кира… — произнес он очень тихо. — Нам, кажется, больше нельзя возвращаться домой.

Глава 13

Через несколько минут мы уже мчались по дороге обратно.

Мир за окном расплывался серыми и зелеными полосами, деревья мелькали одно за другим, будто сама дорога пыталась увести нас подальше от того страха, который уже снова начал подниматься внутри меня.

Я сидела, вцепившись пальцами в ремень безопасности, и чувствовала, как сердце бешено бьется.

Все, что еще утром казалось реальным, простым и почти спасительным, вдруг снова ускользало сквозь пальцы.

Сбежать.

Успеть.

Начать все заново.

И вот теперь — сообщение. Взбешенный Рустам. Сорванный план. И ощущение, что земля снова уходит из-под ног.

Давид вел машину напряженно, сосредоточенно, с такой собранностью, будто даже сейчас, в самый опасный момент, он не позволял себе ни одной лишней эмоции.

— Мама написала, что Рустам приехал домой в бешенстве, — сказал он, не поворачивая головы. — Ему каким-то образом стало известно, что ты подала на развод. Он догадался, что это я тебе помог.

Я сжала ладони сильнее.

— Значит… он все понял, — прошептала я, и голос дрогнул.

Давид коротко кивнул.

— Понял. И, судя по всему, очень быстро.

Я закрыла глаза на секунду, пытаясь взять себя в руки.

— Куда мы едем? — спросила я после паузы, и даже сама услышала, как дрожит мой голос.

Давид бросил на меня короткий взгляд.

— В один из моих домов. Там тебя точно никто не найдет.

Я повернулась к нему.

— Неужели Рустам не знает о твоей недвижимости?

На его губах мелькнула едва заметная тень улыбки.

— Нет. Это мое хобби, — спокойно ответил он. — За последние годы я купил больше десятка домов. Какие-то сдаю в аренду, какие-то перепродал. Семью я так и не завел, а деньги должны работать. Вот и занялся скупкой недвижимости.

Я слушала его и чувствовала странное, почти болезненное восхищение.

Он был не похож на остальных мужчин. Не похож на Рустама, который жил порывами, обещаниями и ложью. Не похож на тех, кто привык только брать.

Давид был другим.

Собранным. Умным. Холодным снаружи и поразительно теплым внутри.

И рядом с ним мне становилось спокойнее. Так, как давно уже не было.

Мы остановились у супермаркета, и Давид, бросив взгляд на часы, сказал:

— Нужно купить все необходимое. В доме нет еды.

Я кивнула, и мы вместе вышли из машины.

В магазине все происходило как-то слишком обыденно для того напряжения, которое висело между нами. Мы брали продукты, воду, крупы, что-то на скорую руку, все самое необходимое — будто собирались не прятаться от опасности, а просто уезжали на несколько дней в обычный тихий дом.

Но именно эта обычность и казалась самой странной.

Как будто судьба на короткое мгновение позволила нам пожить в иллюзии нормальности.

Я шла рядом с Давидом между полками и время от времени ловила себя на том, что украдкой смотрю на него.

На его профиль.

На сильные руки, когда он поднимал с полки очередную коробку.

На сдержанную, почти незаметную заботу в каждом его движении.

И от этого у меня внутри все сжималось.

Потому что я уже не могла отрицать очевидное: рядом с ним я чувствовала не только безопасность.

Рядом с ним рождалось что-то новое.

Опасное.

Теплое.

Почти запретное.

Мы загрузили полные пакеты в машину и снова поехали.

Дорога до дома заняла меньше часа, но за это время я успела прожить, кажется, целую жизнь.

Мы почти не разговаривали.

И это молчание было особенным — не пустым, а наполненным чем-то хрупким и напряженным. Слишком многое произошло за один день. Слишком резко мы из людей, которые почти случайно нашли друг в друге опору, превратились в беглецов.

Когда машина свернула к уединенному участку у подножия горы, я невольно подалась вперед.

Дом открылся передо мной неожиданно.

Современный, строгий, двухэтажный, с большим стеклом и лаконичными линиями. Он стоял в стороне от других построек, окруженный деревьями и тишиной, будто сам выбрал одиночество.

Давид остановился у ворот и нажал кнопку.

Металлические створки плавно разъехались в стороны.

— Вот он, — сказал он, въезжая на территорию. — Здесь ты будешь в безопасности.

Он заглушил мотор, и мы вышли из машины.

Я огляделась, все еще не веря, что оказалась в таком месте. Дом действительно был красивым — не вычурным, а стильным, продуманным, очень мужским. В нем чувствовались сила, порядок и какая-то внутренняя свобода.

— Здесь еще никто не жил, — пояснил Давид, пока мы заносили пакеты внутрь. — Хозяева построили его и уехали в другую страну. Я купил его, обставил по своему вкусу и пока не решил, что с ним делать.

Я медленно прошлась взглядом по просторной гостиной, по панорамным окнам, по светлой кухне, по лестнице, уходящей наверх.

И вдруг поймала себя на странной мысли: я бы могла жить здесь.

С кем-то, кого люблю.

В тишине.

В покое.

Без вечных уколов, чужих взглядов, унижений, страха и грязных семейных игр.

Только с тем, кто умеет быть рядом не на словах, а по-настоящему.

И мысль эта, как ни страшно, упрямо не желала отпускать.

С Рустамом?

Нет.

После всего, что произошло, после всей боли, после всего ужаса — во мне не осталось к нему ничего.

Только пустота.

А вот с Давидом…

Я даже мысленно не договорила до конца.

Потому что это чувство было слишком новым. Слишком хрупким. Слишком страшным, чтобы называть его вслух даже самой себе.

Он поставил пакеты на кухонный остров и повернулся ко мне.

— Кира, мне нужно уехать, — сказал он наконец.

Я замерла.

— Что?..

— Нужно все уладить, — пояснил он, и взгляд его стал серьезнее. — Сделать так, чтобы Рустам тебя не нашел. Ты должна улететь через два дня, и я постараюсь сделать все, чтобы так и было.

Я смотрела на него и понимала: он прав.

Он рискует не меньше меня.

Он уже сделал для меня больше, чем кто-либо другой.

И все же от одной только мысли, что он сейчас уйдет, внутри у меня все болезненно сжалось.

— Давид… — вырвалось у меня прежде, чем я успела остановить себя.

Он обернулся.

И тогда я вдруг сказала то, что давно уже крутилось у меня в голове, но казалось слишком дерзким, слишком невозможным, слишком настоящим.

— Давай убежим вместе.

В комнате стало тихо.

Он посмотрел на меня очень серьезно, и в уголках его губ мелькнула едва заметная улыбка — не насмешливая, не снисходительная, а какая-то теплая, почти трогательная.

Но он молчал.

А я, почувствовав, что уже не могу отступить, продолжила:

— Ты же здесь совсем несчастен. Ты будто вообще не из их мира, Давид. Я не смогу улететь, зная, что ты останешься тут. Ты и так уже сделал для них слишком много. Слишком многим пожертвовал. Пора уже начать жить своей жизнью.

Я произносила эти слова и понимала: возможно, у меня больше никогда не будет такого момента, чтобы сказать ему все это.

Сказать, как сильно я ценю его поддержку.

Как сильно он меня поражает.

Как страшно мне от того, что рядом с ним я перестаю быть просто испуганной женщиной — и начинаю чувствовать.

Он смотрел на меня с такой теплотой, что у меня перехватило дыхание.

Ему явно нравилось слышать то, что я говорю.

И это было заметно.

— Кира, — сказал он наконец, тихо, почти мягко. — Сейчас главное, чтобы ты спаслась. А потом уже… все остальное.