Спокойно.

От этого слова меня чуть не передернуло.

Но я все же решила взять себя в руки. Я не хотела оставаться в этом доме тем раздраженным, скандальным пятном, о котором будут потом шептаться все слуги и родня. Если уж я выбрала эту жизнь, нужно хотя бы попытаться в нее вписаться.

Я глубоко вдохнула и спустилась вниз.

В гостиной было пусто. Слишком тихо. Лишь где-то в глубине дома слышались шаги прислуги и негромкие голоса. Я уже собиралась развернуться и уйти, когда увидела, что дверь в кабинет Давида приоткрыта.

Изнутри доносился приглушенный звук листаемых бумаг.

Я постояла у двери пару секунд, собираясь с мыслями, а потом осторожно постучала.

— Кто там? — голос Давида звучал ровно, сухо, без капли тепла.

— Это я… Кира. Можно войти?

Пауза.

— Проходи.

Я толкнула дверь и вошла.

Кабинет оказался таким же, как и хозяин: строгим, почти ледяным. Темное дерево, тяжёлые шторы, стол, заваленный бумагами, аккуратные папки, и он сам — Давид — сидел за столом с таким видом, будто я ворвалась не в комнату, а на совещание, от которого зависела судьба империи.

Он поднял на меня глаза, и я снова ощутила то странное давление, которое исходило от него почти физически. В его взгляде не было ни капли мягкости. Только холодная внимательность, словно он видел меня насквозь и уже успел сделать выводы.

— Я пришла извиниться, — начала я, с трудом подбирая слова.

Он ничего не ответил.

Я сглотнула.

— Вчера я повела себя… плохо. Я понимаю это. Просто я не привыкла к таким вещам. Многие здешние правила кажутся мне странными, а некоторые — совершенно неприемлемыми.

— Тогда зачем приехала сюда? — спокойно спросил он.

Я растерялась от такого прямого вопроса.

— Потому что люблю Рустама, — ответила я честно.

На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Любишь? — переспросил он с едва заметной усмешкой. — Ты вообще знаешь, что это такое? Разве любовь существует без уважения к выбору мужчины? Без умения быть рядом и не устраивать сцены на глазах у семьи?

Его слова сбили меня с толку.

Я открыла рот, потом снова закрыла. Мне вдруг стало жарко и неловко, будто я действительно была не женой этого дома, а гостьей, которая не понимает простых вещей.

Давид чуть откинулся назад, всё так же пристально глядя на меня.

— Хорошо, что ты хоть это осознала, — сказал он после короткой паузы. — Но впредь будь осторожнее. И думай, прежде чем делать что-то при людях.

И — о чудо — в уголке его жесткого рта вдруг мелькнуло что-то похожее на улыбку. Не добрую. Не теплую. Скорее на выражение человека, который признал, что перед ним хотя бы не совсем безнадежная особа.

— Спасибо, — тихо сказала я. — Я постараюсь.

И почти сбежала из кабинета.

Рядом с ним мне было слишком неуютно. Слишком холодно. Слишком ощущалась эта его внутренняя сила, почти угрожающая, как будто он держал под контролем не только дом, но и все, что в нем происходило.

Я еще не успела отдышаться, как в гостиной столкнулась с его матерью.

Она стояла у окна, прямая, собранная, с таким выражением лица, будто уже успела узнать обо всем, что я делала в этом доме, и составить собственное мнение.

— Что ты делала у Давида в кабинете? — резко спросила она.

Я остановилась.

— Я… я просто пришла извиниться за вчерашнее. И перед вами тоже хочу извиниться, — сказала я, стараясь говорить спокойно и уважительно.

Но её лицо не смягчилось ни на миг.

— Ты замужем теперь, — холодно произнесла она. — И тебе не подобает вести себя так, как вчера. Запомни: жена моего сына должна быть тихой, покорной и разумной. Иначе в этом доме тебе будет очень тяжело.

От её слов мне стало не по себе. Не потому, что она кричала — наоборот, она говорила спокойно, почти буднично. И от этого было еще страшнее. Словно она не упрекала меня, а просто ставила на место.

— Хорошо, — выдавила я.

Я не стала спорить. Не сейчас. Но внутри уже поднималась горькая, неприятная волна сопротивления.

Только вот свекровь, похоже, решила добить меня окончательно.

Она протянула мне руку.

Я замерла.

На миг мне показалось, что это ошибка. Что я что-то не так поняла. Но она смотрела на меня строго, без тени улыбки, и я осознала: от меня действительно ждут, что я поцелую ей руку.

Пересилив себя, я слегка наклонилась и коснулась губами ее кожи.

— Вот так, дочка, — сказала она удовлетворенно. — Скоро ты всему научишься. И ко всему привыкнешь.

Ее тон был таким, будто речь шла не о жизни, а о дрессировке.

Я молча развернулась и пошла к лестнице.

— Держись, Кира, — мысленно уговаривала я себя. — Ты справишься. Ты просто должна справиться.

Но, поднявшись в свою комнату, я поняла: день только начинается, а сил у меня уже почти не осталось.

Дверь была приоткрыта.

Я точно помнила, что закрывала ее.

Сердце неприятно кольнуло. Я толкнула створку и вошла внутрь.

И тут же застыла.

Дверцы шкафа были распахнуты.

Я медленно подошла ближе, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Внутри вместо моих привычных вещей висели чужие платья. Длинные. Закрытые. Тяжелые, строгие, почти одинаковые. Ни ярких оттенков, ни привычного мне кроя, ни чего-то, что хоть немного напоминало меня прежнюю.

Будто кто-то просто вычеркнул из этой комнаты мою личность.

— Ты уже заметила мой подарок? — прозвучал сзади голос свекрови.

Я обернулась так резко, что едва не потеряла равновесие.

Она стояла в дверях и смотрела на меня с тем самым спокойным выражением, от которого по коже бежали мурашки.

— Где моя одежда? — выдохнула я, не веря собственным глазам.

— Твоя одежда не подходила тебе, — произнесла она ровно, будто объясняла что-то очевидное. — Теперь ты жена Рустама. А значит, должна выглядеть подобающе. Я купила тебе всё на свой вкус. Потом докупишь, чего не хватит.

Я молчала.

Не потому, что нечего было сказать.

Потому что в голове у меня в этот момент звенела одна-единственная мысль: это не забота. Это не помощь. Это попытка полностью переделать меня под их правила.

Глава 4

Рустама все не было.

Я уже сбилась со счета, сколько раз бросала взгляд на часы, сколько раз подходила к окну, сколько раз снова и снова пыталась убедить себя, что ничего страшного не происходит. Но с каждой минутой это самообман все хуже работал.

Дом постепенно погружался в ночную тишину. Где-то внизу уже стихли шаги прислуги, погасли лишние огни, и только коридоры еще дышали тусклым светом ночников. А я все сидела на кровати, не находя себе места, будто меня заперли не в роскошной комнате, а в клетке.

Он был единственной причиной, по которой я вообще оказалась здесь.

И именно его сейчас рядом не было.

Я набрала его номер первый раз — гудки. Второй — снова гудки. Третий… Четвертый… Пятый…

И ни одного ответа.

— Да что же ты… — прошептала я, сжимая телефон так сильно, что побелели пальцы.

Сначала я переживала. Потом начала злиться. А потом в груди поселилось что-то куда более неприятное — холодное, тяжелое подозрение.

Почему он не берет трубку?

Почему не предупреждает?

Почему оставил меня одну в этом доме, где каждый взгляд будто заранее оценивал меня, взвешивал и решал, годна ли я на что-то?

Я легла, надеясь, что хотя бы сон спасет меня от этих мыслей. Но сон не шел. Совсем.

Я крутилась в постели, то закрывая глаза, то снова распахивая их в темноту. Подушка казалась чужой. Простыни — слишком гладкими и холодными. Тишина давила на виски.

И вдруг…

Я услышала шаги.

Очень тихие. Осторожные. Почти невесомые.

По лестнице кто-то поднимался.

Я мгновенно выпрямилась, сердце тревожно дрогнуло.

— Рустам?.. — едва слышно выдохнула я.

Но никто не ответил.

Шаги стихли.

Я замерла, вслушиваясь в каждый шорох. Внутри все сжалось от предчувствия, которое я не могла объяснить. Мне вдруг стало невыносимо душно в комнате, и я, почти не думая, поднялась и вышла в коридор.