— Хватит устраивать этот цирк, — сказал он низко, жестко, с таким холодом, что у меня по спине пробежали мурашки.

Его взгляд скользнул по Рустаму, и в нем мелькнуло что-то мрачное, почти угрожающее.

— Я предупреждал тебя, что ты совершаешь ошибку. Но ты меня не послушал.

Рустам сжал челюсти, но не ответил.

Давид перевел взгляд на меня. Его глаза были темными, серьезными, почти непроницаемыми.

— Уведи свою жену, — бросил он брату. — И объясни ей, как она должна вести себя рядом со своим мужчиной.

Моей последней каплей стало именно это.

Не «ошибка». Не «объясни». Не «твоя жена».

А это его отвратительное, высокомерное «как она должна себя вести».

Внутри меня поднялась такая волна ярости, что я почти перестала чувствовать собственное тело.

Я резко отступила назад.

— Не смейте говорить обо мне так, будто меня здесь нет! — выкрикнула я, чувствуя, как голос уже срывается. — Я не ваша вещь! Не ваша игрушка! И уж точно не трофей, который можно передавать из рук в руки!

На мгновение в гостиной повисла абсолютная тишина.

Я видела, как расширились глаза у прислуги в дверях, как Жанет чуть наклонила голову, явно наслаждаясь происходящим, как у матери Рустама побелели губы.

А потом Рустам шагнул ко мне снова — уже быстрее, уже жестче.

И я поняла: сейчас меня просто попытаются увести силой.

Не дожидаясь этого, я развернулась и бросилась прочь.

— Кира! — окликнул он меня.

Но я уже не слышала.

Я мчалась по коридору, почти ничего не видя перед собой. В ушах шумело, в груди все горело, а слезы, которые я до последнего сдерживала, наконец хлынули наружу. Я споткнулась на лестнице, едва не упала, но удержалась и побежала дальше, хватаясь за стену.

За спиной раздались шаги.

Кто-то звал меня по имени. Кто-то приказал остановиться. Но я не останавливалась.

Я ворвалась в первую попавшуюся комнату, захлопнула за собой дверь и прижалась к ней спиной, тяжело дыша…

Глава 3

— Кира! Открой! — голос Рустама глухо ударил по двери с той стороны.

Я стояла посреди комнаты, все еще дрожа от злости, унижения и обиды, и не сразу смогла сделать даже вдох. Казалось, сердце у меня не просто колотится — оно буквально рвется из груди.

— Кира! Я серьезно! Открой, а то я выломаю эту дверь к чертям!

Я сжала кулаки, глядя на темное дерево двери, будто оно было виновато во всем, что только что рухнуло в моей жизни. В груди бушевала буря, но в то же время я понимала: если не открою сама, он и правда войдет силой.

Я резко выдохнула, подошла к двери и распахнула ее.

На пороге стоял Рустам.

Взъерошенный, напряженный, с потемневшими глазами. Уже не тот холодный, жесткий мужчина, который только что позволял своей семье растаптывать меня взглядом. Сейчас в нем было что-то другое — нервное, почти виноватое. Он выглядел так, будто сам не знал, как из этой трещины, возникшей между нами, сделать хотя бы видимость целого.

— Что? — голос у меня дрогнул, но я тут же заставила себя выпрямиться. — Что ты ещё хочешь мне объяснить?

Он сделал шаг вперед, но я машинально отступила.

— Я хочу, чтобы ты меня выслушала, — сказал он тихо, уже без прежней грубости. — Просто выслушай, Кира.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня всё кипит. Как одна часть меня хочет ударить его еще раз, а другая — услышать хоть что-то, что вернет мне почву под ногами.

— Слушаю, — холодно бросила я.

Он провел рукой по лицу, словно собирался с мыслями, а потом заговорил — медленно, глухо, с заметным напряжением в голосе:

— Все совсем не так, как тебе показалось. Жанет… она мне не чужая. Наши семьи действительно много лет назад договорились о браке. Это было решено ещё чуть ли не до нашего рождения. Она мне как сестра, Кира. Между нами ничего нет. И не было.

Я недоверчиво вскинула брови.

— Сестра? — переспросила я с горькой усмешкой. — Ты сейчас серьезно?

Он не отвел взгляда.

— Да, серьезно. Тут свои обычаи. Свои правила. Так принято. Но это не значит, что я люблю её или живу с ней как с женой. Не выдумывай лишнего.

— Не выдумывай? — меня снова начало трясти. — Ты называешь это “выдумывать”? Ты привел меня в дом, где назвал её своей первой женой! При мне! При всех!

Рустам шагнул ближе, уже настойчивее, будто хотел взять меня за руки, но я выставила ладонь вперед.

— Не подходи.

Он остановился, стиснув челюсти.

— Я не успел тебе всё объяснить сразу, — признал он тяжело. — Да, я струсил. Потому что боялся. Боялся потерять тебя.

Я молчала.

Он говорил дальше, и в его голосе теперь слышалась та самая интонация, которой он когда-то обезоружил меня окончательно — мягкая, убедительная, почти нежная.

— Я люблю только тебя, слышишь? Только тебя. Мне нужна ты. Ты — моя жена. Я хочу, чтобы ты родила мне сына. Наследника. Только ты, Кира.

Эти слова ударили по мне странным, противоречивым ударом.

С одной стороны, меня всё еще душила обида. С другой — я видела перед собой не монстра из гостиной, а того Рустама, в которого влюбилась: горячего, властного, уверенного, готового убедить меня даже взглядом.

Я ненавидела себя за то, что сердце начинало дрогать.

— Ты должен был сказать мне это раньше, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Должен был. У меня была бы возможность самой решить… самой подумать… а не узнать всё вот так, при всех, как последняя униженная дурочка.

Он прикрыл глаза на секунду.

— Да, — тихо сказал он. — Я виноват. Но я не хотел, чтобы ты ушла. Не хотел, чтобы ты испугалась и отвернулась от меня, даже не попробовав понять.

Я смотрела на него и ненавидела себя еще сильнее за то, что в груди уже начинало ломаться сопротивление.

Рустам протянул ко мне руки.

— Иди ко мне, — сказал он почти шепотом. — Пожалуйста.

И я, сама того не желая, подошла.

Он обнял меня крепко, уверенно, как будто боялся, что я и правда сейчас рассыплюсь на куски и исчезну. Я уткнулась лицом ему в грудь, вцепилась пальцами в его рубашку и закрыла глаза.

На секунду, на одну короткую, обманчивую секунду, мне показалось, что всё это можно пережить. Что это просто страшный удар, который мы выдержим вместе. Что, может быть, он действительно просто не успел найти правильных слов. Что наша любовь, как он сказал, переживет и это.

Но где-то глубоко внутри уже шевелился холодный, неприятный страх.

— Никогда больше не скрывай от меня ничего, — глухо сказала я, не поднимая головы. — Никогда, Рустам. Если еще хоть раз ты заставишь меня чувствовать себя так… я не знаю, смогу ли простить.

Он поцеловал меня в висок.

— Не заставлю. Обещаю. Потерпи немного, ладно? Ты привыкнешь. Всё наладится.

Я хотела ему верить.

Очень хотела.

— И, пожалуйста, — добавил он уже тише, лаская пальцами мой подбородок, — постарайся быть спокойнее при маме и брате. Ты же знаешь, у нас тут всё по-другому.

Мне не понравилось это “у нас тут всё по-другому”. Не понравилось так, как не нравятся фразы, за которыми прячется нечто гораздо более страшное, чем кажется на первый взгляд.

Но я всё же кивнула.

— Хорошо. Я постараюсь.

Он поцеловал меня в лоб, потом в щеку, потом в шею — медленно, будто растапливая последние крошки моего сопротивления. Я закрыла глаза и позволила этому теплу разлиться по телу.

Хотя где-то в глубине души уже понимала: покой слишком хрупкий, чтобы быть настоящим.

Рустам уехал по делам на следующий день после утреннего разговора.

Перед уходом он снова долго убеждал меня, что Жанет — это всего лишь человек, живущий в этом доме, не более. Что она — как дальняя родственница, с которой нужно просто соблюдать дистанцию. И что сам он относится к ней точно так же.

— Не накручивай себя, — сказал он, поправляя манжету. — Это не та ситуация, о которой стоит думать весь день. Просто живи спокойно.