Чувство, будто из меня вырвали сердце и оставили жить с пустотой.

Я медленно села в машину почти на автомате, не чувствуя ног. Водитель что-то говорил, спрашивал, предлагал воду, но я не отвечала.

Я просто смотрела перед собой.

Смотрела в одну точку.

И пыталась не сойти с ума от одной-единственной мысли:

Давида больше нет.

Казалось бы, я должна была радоваться.

Я уезжала.

Я вырывалась из этого кошмара.

Я возвращалась домой.

Но вместо облегчения внутри у меня была только горечь.

И вина.

Тяжелая, невыносимая вина, которая давила на грудь так, что хотелось кричать.

В аэропорту я двигалась, как во сне.

Паспортный контроль.

Проверка багажа, которого у меня почти не было.

Суета вокруг.

Чужие голоса.

Люди с чемоданами, спешащие куда-то со своими обычными, понятными мне заботами.

А я будто шла сквозь стекло, отделенная от мира тонкой, но непреодолимой стеной.

Мир продолжал жить.

А у меня внутри все остановилось.

Я села в самолет и только тогда позволила себе по-настоящему осмыслить.

Без звука.

Без стыда.

Судорожно, почти с отчаянием, уткнувшись лбом в холодное стекло иллюминатора.

Мне казалось, я еще чувствую его.

Его руки на своей талии.

Его дыхание у виска.

Его поцелуй — тот самый, последний, который почему-то теперь ощущался не как прощание, а как обещание, которое он так и не успел исполнить.

Я снова и снова прокручивала в голове наши последние минуты.

Как он смотрел на меня.

Как улыбнулся.

Как сказал: «Все будет хорошо, обещаю».

Сейчас эти слова звучали внутри меня как жестокая насмешка судьбы.

Я закрыла глаза.

И передо мной сразу возник его образ.

Давид.

Серьезный.

Сдержанный.

Сильный.

Человек, который говорил мало, но делал столько, что хватило бы на несколько жизней. Человек, который не обещал красивых сказок, но почему-то казался единственным настоящим в этом лживом мире.

Я не знаю, когда именно я начала тянуться к нему не как к спасителю, а как к мужчине.

Когда его голос стал для меня важнее тишины.

Когда его присутствие стало успокаивать сильнее, чем любые слова.

Когда я начала ждать его взглядов.

Ловить каждое его движение.

Замечать, как он хмурится, как напрягает челюсть, как сдерживает эмоции.

Рядом с ним я вдруг снова почувствовала себя женщиной.

Не жертвой.

Не беглянкой.

Не чужой женой в чужом доме.

А живой.

Живой — и страшно уязвимой.

И именно поэтому его потеря ранила так сильно.

Потому что он успел стать не просто человеком, который помог мне выбраться.

Он стал тем, о ком я уже не могла не думать.

Тем, кого я уже начала любить.

Эта мысль пришла ко мне слишком поздно и ударила почти физически.

Любить.

Я любила Давида.

Тихо, почти безнадежно, не позволив себе даже как следует назвать это чувство. Я ведь боялась его. Боялась даже в мыслях признать, что в этой темной, изломанной истории у меня появился не просто союзник, а мужчина, к которому потянулось все внутри.

И теперь его не было.

Я посмотрела в иллюминатор.

Внизу, далеко-далеко, сквозь облака уже проступали знакомые горы и россыпь огней.

Там, внизу, оставалась чужая страна.

Дом, из которого я выбралась.

Страх, от которого ушла.

И мужчина, которого я, кажется, потеряла навсегда.

Я возвращалась домой.

Свободная — и абсолютно разбитая.

С ощущением горькой победы, которую не хотелось принимать.

С чувством вины, которое, я знала, теперь будет жить со мной всегда.

Потому что я уезжала одна.

А должна была — с ним.

Глава 15

Пять лет спустя

— Отчет готов. Я исправила все недочеты, внесла коррективы и еще раз сверила цифры, — сказала я, протягивая Ольге папку с бумагами.

Директор взяла документы, бегло пролистала их, а потом подняла на меня взгляд — внимательный, одобрительный, почти материнский.

— Молодец, Кира. Ты не перестаешь меня удивлять, — улыбнулась она. — Такими темпами ты скоро действительно станешь начальником отдела.

Я невольно смутилась и опустила глаза, хотя в груди на секунду стало тепло. Приятно было слышать это именно сейчас, когда я так долго шла к тому, чтобы снова почувствовать почву под ногами. После всего, что было в моей жизни, работа стала для меня не просто способом зарабатывать. Она стала спасением. Ритмом. Опорой. Тем, что возвращало меня в реальность и не давало утонуть в воспоминаниях.

— Спасибо вам большое, — ответила я искренне. — Мне правда очень нравится здесь работать.

Ольга кивнула и откинулась на спинку кресла.

— Это видно. И что ты хотела еще?

Я на секунду замялась.

— Я бы хотела сегодня уйти пораньше…

Она даже не дала мне договорить, махнув рукой.

— Конечно. Какие вопросы? Ты сделала все, что должна была, и даже больше. Можешь быть свободна.

— Спасибо, — снова сказала я, уже поднимаясь. — Правда, спасибо.

Собрав вещи, я вышла из офиса и, вдохнув теплый воздух, на секунду остановилась на крыльце.

Погода была по-настоящему чудесной.

Мягкое солнце, легкий ветер, свежесть после недавнего дождя — все вокруг будто специально подталкивало к тому, чтобы идти медленнее, дышать глубже, позволить себе хотя бы на миг забыть о суете.

И я решила пройтись пешком.

До места, куда я спешила, было недалеко.

Я почти дошла, когда вдруг услышала:

— Кира!

Голос прозвучал так неожиданно, что у меня внутри все на миг оборвалось.

Сначала я даже не обернулась.

Подумала, что мне послышалось.

Показалось.

Слишком знакомым был этот голос. Слишком болезненно знакомым. Таким, который невозможно спутать ни с кем, даже если прошло много лет.

— Кира! — снова позвали меня, уже настойчивее.

И в этот момент что-то внутри меня дрогнуло.

Я медленно обернулась.

И замерла.

Земля словно ушла из-под ног.

В нескольких метрах от меня стоял Давид.

Живой.

Настоящий.

Не воспоминание.

Не сон.

Не плод моего воображения, которое за эти пять лет так и не смогло отпустить его до конца.

Я смотрела на него и не могла сделать вдох.

Будто воздух вдруг исчез.

Будто мир на секунду остановился, пропуская вперед только одно чувство — оглушающее, невозможное, почти болезненное узнавание.

У него все так же был тот самый взгляд — глубокий, серьезный, пронизывающий насквозь. Только теперь в висках проступала седина, делая его старше, сильнее, еще более притягательным и каким-то бесконечно любимым в моей памяти.

Он сделал шаг ко мне.

Потом еще один.

И чем ближе он подходил, тем труднее мне было поверить в происходящее.

— Давид… — только и смогла прошептать я.

Собственный голос показался мне чужим.

Он остановился совсем рядом, так близко, что я почти чувствовала его тепло, и осторожно, будто боялся спугнуть, произнес:

— Кира. Это я. Давид. Ты помнишь меня?

Помню ли я?

Господи.

Да я не забывала его никогда.

За эти пять лет не прошло и дня, чтобы я хотя бы на мгновение не возвращалась к нему мыслями. Иногда — с болью. Иногда — с тоской. Иногда — с такой острой, почти невыносимой нежностью, что мне приходилось буквально заставлять себя отворачиваться от воспоминаний.

Я считала его погибшим.

Оплакивала его молча, в одиночестве, потому что никто вокруг даже не знал, как глубоко он успел во мне поселиться.

Я сделала судорожный вдох, и слезы тут же подступили к глазам.

— Я думала, ты погиб… — с трудом выговорила я. — Как это возможно?

Он тяжело выдохнул и на мгновение опустил взгляд, будто искал в себе силы начать этот разговор.

— Я не погиб, Кира.

Я замерла, не понимая.

— Что?

Он снова посмотрел на меня.