Он запнулся.

Совсем чуть-чуть.

Но я это заметила.

И по его лицу поняла: он хотел сказать что-то еще. Что-то важное. Настоящее. Но передумал.

От этого стало еще тяжелее.

Потому что мне вдруг отчаянно захотелось услышать то, что он не договорил.

Захотелось, чтобы он не уезжал.

Чтобы остался рядом.

Чтобы не отпускал меня — и сам не исчезал из моей жизни.

— Я должен ехать, — произнес он уже спокойно, возвращаясь к привычной сдержанности. — Будь дома и постарайся никуда не выходить. Я все улажу и приеду. Может, завтра. Может, в день вылета. Жди, хорошо?

Я кивнула, но вышло это слишком слабо.

— Хорошо, — прошептала я.

Он сразу увидел, что я поникла.

Что на глазах уже начинают собираться слезы.

Подошел ближе, встал прямо передо мной. Его руки легли мне на плечи — уверенно, бережно, будто он хотел удержать не только меня, но и меня саму в эту секунду.

Потом он осторожно взял меня за подбородок и поднял мое лицо к себе.

— Все будет хорошо, — сказал он тихо. — Обещаю.

И прежде чем я успела ответить, он поцеловал меня.

Крепко.

Горячо.

Так, будто в этом поцелуе было все, что он не сказал словами.

Я почувствовала силу его рук, тепло его губ, сдержанную страсть, которую он больше не пытался прятать. И мне вдруг показалось, что этот поцелуй — не просто порыв, а прощание.

И, возможно, признание, на которое он пока не решался.

Когда он отстранился, я едва могла дышать.

Он посмотрел на меня еще несколько секунд, будто хотел запомнить, а потом развернулся и пошел к выходу.

Я стояла посреди гостиной незнакомого дома и смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри все постепенно начинает рушиться.

Потому что вместе с его уходом в этом доме стало слишком тихо.

Слишком пусто.

Слишком страшно.

И слишком больно от того, что я вдруг поняла:

я боюсь не только за свою жизнь.

Я боюсь, что он не вернется.

Глава 14

Ночь прошла как в бреду.

Я почти не спала — только проваливалась в тревожную полудрему, в которой мне чудилось, что вот-вот скрипнет дверь, раздадутся шаги, и в комнату войдет Давид. Я прислушивалась к каждому шороху в доме, к каждому шевелению ветра за окном, к каждой случайной тени, скользнувшей по стене.

Но никто так и не пришел.

Телефон молчал.

Дом молчал.

И с каждой минутой эта тишина становилась все тяжелее, все страшнее, будто кто-то незримый медленно сжимал вокруг меня кольцо.

Я глупо надеялась.

Надеялась до последнего, что Давид каким-то чудом все уладит. Что он приедет — уставший, хмурый, но живой. Войдет в дом, посмотрит на меня своими серьезными глазами и скажет что-то спокойное, надежное, от чего у меня сразу отляжет от сердца.

А потом, может быть, добавит то, о чем я уже боялась думать вслух:

что он не даст мне уехать одной.

Что он поедет со мной.

Что я для него не просто случайная женщина, не просто чужая жена, не просто проблема, которую нужно спасти и отпустить.

Что он любит меня.

От этой мысли внутри у меня все сжималось и одновременно сладко болезненно тянуло.

Но этого не произошло.

С утра я машинально приготовила завтрак, хотя почти не чувствовала вкуса еды. Просто нужно было чем-то занять руки, голову, тело — лишь бы не дать мыслям окончательно съесть меня изнутри.

Сегодня был последний день, который я должна была провести в этой чужой для меня стране.

Последний день в этом доме.

В этом месте, где страх и надежда так странно переплелись друг с другом.

Пробыла я в этой стране чуть больше месяца, а казалось, прожила целую жизнь. Слишком длинную. Слишком тяжелую. Слишком наполненную болью, ложью, предательством и внезапными вспышками нежности, которые от этого становились только опаснее.

Потому что теперь у меня был Давид.

И вместе с ним — то, чего я боялась сильнее всего: привязанность.

Ни вечером, ни ночью он так и не объявился.

Я не знала, что хуже — его отсутствие или тишина, в которой уже начинали рождаться самые страшные предположения.

На следующий день я ждала с самого утра.

Время поджимало. Совсем скоро нужно было выезжать в аэропорт, а Давида все не было.

Я ходила по комнате из угла в угол, то садилась, то снова вставала, то подходила к окну и смотрела на дорогу, как будто могла взглядом вернуть его сюда, заставить эту проклятую машину наконец появиться у ворот.

Сердце билось так сильно, что у меня кружилась голова.

И вот наконец я услышала звук подъезжающего автомобиля.

Резкий.

Знакомый.

Я почти сорвалась с места, и внутри все вспыхнуло отчаянной, почти детской надеждой.

Давид.

Он все-таки приехал.

У него получилось.

Но когда я выбежала к двери и увидела не его, а одного из его людей, у меня внутри что-то тяжело оборвалось.

Словно кто-то одним движением вырвал из груди тонкую нить надежды, за которую я цеплялась все это время.

— Где Давид? — спросила я сразу, без приветствия, без лишних слов. Голос прозвучал слишком резко даже для меня самой.

Мужчина стоял у машины с непроницаемым лицом. Высокий, крепкий, с напряженными плечами и взглядом человека, привыкшего не объяснять, а выполнять приказы.

— У Давида не было возможности приехать за вами, — сухо ответил он. — Мне велено отвезти вас в аэропорт.

Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод.

— Что случилось? — я сделала шаг вперед. — Почему он не приехал?

Он даже не изменился в лице.

— Я ничего не могу сказать. Я всего лишь должен отвезти вас.

— Нет, — выдохнула я, уже начиная по-настоящему паниковать. — Нет, подождите… я должна увидеть Давида. Отвезите меня в особняк.

Мужчина тут же отрицательно качнул головой.

— Это опасно.

— Мне все равно! — голос сорвался. — Я должна понять, что случилось!

Он посмотрел на меня с чем-то вроде усталого сочувствия. И от этого взгляда мне стало только хуже.

Потому что я уже чувствовала: он знает больше, чем говорит.

— Извините, — произнес он тихо. — Но это невозможно. Простите. Я исполняю его последнюю волю.

Я замерла.

Слова будто не сразу дошли до сознания.

Последнюю волю?

Мир вокруг на секунду качнулся.

— Что?.. — прошептала я, чувствуя, как в горле становится сухо. — Какую еще волю?

Мужчина опустил взгляд.

И тогда я поняла раньше, чем он успел сказать хоть что-то еще.

Поняла по тому, как он замолчал.

По тому, как напряглась его челюсть.

По тому, как вдруг стало слишком тихо вокруг.

— Он… — начал он глухо, — к сожалению, погиб. В доме была перестрелка.

Я уже не слышала продолжения.

Все звуки будто разом провалились в пустоту.

Перестрелка.

Погиб.

Эти слова не могли быть правдой.

Не могли.

Они просто не помещались в моей голове.

Я смотрела на этого мужчину, но видела уже не его — перед глазами все плыло. Воздух стал тяжелым, и мне вдруг показалось, что я сейчас просто не смогу вдохнуть.

— Нет… — выдохнула я одними губами.

Но он продолжал что-то говорить.

Какие-то детали. Какие-то объяснения.

А я уже не слышала ничего.

Внутри все похолодело.

Потом — словно кто-то резко выдернул из меня последнюю опору.

Я поняла только одно: он поехал туда из-за меня.

Он уехал, чтобы уладить все.

Чтобы дать мне шанс сбежать.

Чтобы защитить меня.

И погиб.

Из-за меня.

Из-за того, что помог.

Из-за того, что не прошел мимо.

Из-за того, что стал единственным человеком в этом доме, рядом с которым я снова почувствовала себя живой.

Слезы хлынули сами собой — горячие, бесконтрольные, жгучие. Я даже не пыталась их остановить. Не могла. Не хотела.

Потому что в этот момент что-то внутри меня окончательно сломалось.

Не просто боль — хуже.