Я помню, как смутилась до покрасневших щек.

— Кира, — ответила я и зачем-то отвела взгляд.

Он улыбнулся, поблагодарил и ушел.

А Катя сразу же, едва он скрылся за дверью, всплеснула руками:

— Ну посмотри, какой красавец! Кира, ты вообще видела это лицо? Ты обязана ему написать.

Я тогда только засмеялась, отмахнувшись:

— От красавчиков одни беды.

— Вот увидишь, он еще тебе позвонит, — безапелляционно заявила Катя.

— Спорим, не позвонит? — поддразнила я.

Но я ошиблась.

Позвонил.

Причем в тот же вечер.

Я уже почти забыла про случай в кафе, когда на экране высветился незнакомый номер. И, как только услышала его голос, спокойный, низкий, с той самой бархатной уверенностью, которой обладают только мужчины, умеющие нравиться, внутри что-то дрогнуло.

Так все и началось.

Звонки.

Сообщения.

Цветы.

Подарки.

Красивые слова, от которых кружилась голова.

Рустам умел быть неотразимым. Он говорил так, будто каждая фраза была выбрана специально для меня. Умел смотреть так, будто я была единственной женщиной в мире. Умел создавать иллюзию заботы, внимания, тепла — и делал это настолько искусно, что мне хотелось верить.

Особенно после Андрея.

После отношений с человеком сухим, скуповатым на эмоции, скупым на комплименты, на романтику, на все то, чего мне так не хватало, Рустам казался подарком судьбы.

Счастливым билетом.

Человеком, который наконец-то увидел во мне женщину, а не просто привычку, не удобство, не очередной эпизод своей жизни.

Он был в командировке в моем городе, а когда понял, что ему скоро уезжать, вдруг начал говорить о том, что не хочет меня терять.

Потом — о том, что не может уехать без меня.

Потом — о любви.

А потом сделал предложение.

Я тогда словно потеряла способность здраво мыслить. Все, что было до этого, казалось блеклым и ненастоящим. Я была ослеплена его обаянием, его настойчивостью, его красивой уверенностью в собственных словах.

Меня отговаривали.

Мама.

Папа.

Катя.

Все чувствовали, что спешка здесь ни к чему.

Но я никого не слушала.

И теперь расплачивалась за это.

Я закрыла глаза, чувствуя, как снова подступает тяжесть.

Как же страшно было осознавать, что собственная доверчивость завела меня в ловушку, выбраться из которой было не так просто.

Мои мысли прервал негромкий стук в дверь.

Я вздрогнула так резко, будто меня застали за чем-то запретным, и лишь через мгновение поняла, что слишком глубоко ушла в себя.

— Войдите, — тихо сказала я.

Дверь открылась, и в комнату вошел Давид.

Высокий, собранный, с той самой почти пугающей сдержанностью, которая была в нем с первого дня. Его лицо, как всегда, оставалось серьезным, взгляд — внимательным, прямым, слишком проницательным для человека, который не любит лишних слов.

Он был единственным человеком в этом доме, которому я хотя бы отчасти могла доверять.

И от этого доверия мне становилось одновременно спокойнее и страшнее.

— Кира, — произнес он, закрывая за собой дверь. — Мне нужно с тобой поговорить.

Я молча кивнула.

Он на секунду задержал взгляд на моем лице, будто что-то прикидывая, а потом спросил без обиняков:

— Ты точно ничего не помнишь?

Его прямота не удивила меня.

Наоборот, даже немного успокоила.

Такие мужчины не ходят вокруг да около. Не тянут, не кружат, не лгут красивыми намеками. Они говорят в лоб. И иногда это куда честнее, чем бесконечные мягкие фразы.

Я медленно выдохнула.

Я совсем не была готова к этому разговору.

Не знала, стоит ли открываться ему или по-прежнему притворяться, будто у меня в голове пустота. Но что-то в его лице — настороженность, скрытое напряжение — вдруг подтолкнуло меня к правде.

— Давид… — начала я тихо и сама услышала, как дрожит мой голос. — Я помню все.

Он замер.

— И мне очень страшно, — добавила я, с трудом сдерживая ком в горле. — Я не знаю, что делать.

На его лице что-то изменилось.

Словно напряжение, которое он до этого держал под контролем, вдруг ослабло. Он даже словно выдохнул с облегчением.

— Я места себе не находил, — сказал он уже тише. — Догадывался, конечно… но не был уверен. И не мог спокойно смотреть, как Рустам крутится возле тебя, будто ничего не произошло.

Я опустила взгляд.

— Я слышала ваш разговор вчера. Спасибо… за поддержку. Но что мне теперь делать?

Давид подошел ближе.

Не слишком резко, не навязчиво — просто сократил расстояние, и от этого его присутствие стало ощущаться почти физически. От него пахло холодным воздухом, дорогим одеколоном и чем-то еще — спокойной силой, надежностью, какой-то внутренней собранностью, которой мне так не хватало рядом с Рустамом.

— В первую очередь тебе нужно развестись, — сказал он твердо. — Я помогу.

Я подняла на него глаза.

— Ты правда можешь это устроить?

Он кивнул.

— Могу. И устрою. Я чувствую за тебя ответственность.

Я горько усмехнулась.

— За что? Я просто… оказалась не в том месте не в то время.

— Ты укрыла меня от пули, Кира, — перебил он спокойно, но в его голосе было что-то глубже обычной благодарности. — Я у тебя в долгу.

Я не удержалась и, чтобы хоть немного разрядить обстановку, слабо улыбнулась:

— А ты прыгнул за мной в воду. Один-один.

На его лице впервые за все это время мелькнула тень улыбки.

Короткая.

Почти незаметная.

Но от нее у меня внутри неожиданно потеплело.

И я, сама того не ожидая, вдруг подумала, что ему удивительно идет улыбка. Она делала его не таким жестким, не таким недосягаемым. Живым. Настоящим.

— У меня есть свой адвокат, — продолжил Давид уже деловым тоном, хотя в глазах по-прежнему оставалась та странная мягкость. — Завтра ты подаешь на развод, после чего уезжаешь отсюда. Я прослежу, чтобы Рустам все подписал.

— Но как? — я нахмурилась. — Он же не согласится.

Давид посмотрел на меня так уверенно, что сомнений не осталось.

— Я знаю его слабости. Не беспокойся.

От этих слов мне стало немного легче.

Впервые за все это время я почувствовала, что у меня появился не просто союзник. Появился шанс.

И, что еще опаснее, рядом с этим мужчиной становилось не только спокойно — рядом с ним мне становилось слишком тепло.

Слишком.

Мы договорились, что утром вместе выедем в город: разберемся с документами и заодно купим мне билет домой. В тот момент это казалось чем-то почти нереальным, далекой точкой света в этом густом кошмаре.

Но, пожалуй, это был мой единственный шанс на свободу.

Я уже хотела спросить что-то еще, когда Давид вдруг на секунду задержал взгляд на моем лице.

Слишком долгий взгляд.

Слишком внимательный.

И в этом взгляде было что-то такое, отчего по коже у меня вдруг пробежали мурашки.

Он будто хотел сказать больше, чем мог себе позволить…

Глава 12

Утром, когда дом наконец опустел, мы с Давидом отправились в путь.

Впервые за долгое время я выехала из этих стен не с дрожью в пальцах и страхом в груди, а с ощущением, что впереди меня ждет хоть что-то похожее на свободу.

Рустам с утра уехал на деловую встречу — ту самую, которую, как я прекрасно понимала, специально организовал Давид, чтобы расчистить нам дорогу. Свекровь последние дни почти не появлялась дома, пропадая у своей подруги, а Жанет после той ночи, когда она пыталась меня убить, уехала к родителям. И, наверное, впервые за все время в этом доме стояла не гнетущая тишина, а хрупкое, почти нереальное затишье.

Будто само небо дало мне этот короткий шанс.

Дорога до города прошла почти в полном молчании.

Но это молчание не тяготило. Наоборот — в нем было что-то осторожное, бережное, словно мы оба боялись спугнуть нашу удачу. Словно одно лишнее слово могло разрушить тот тонкий, едва возникший мост доверия, который начал появляться между нами.