Закончив дела в городе мы возвращались назад.

Я все еще не могла поверить, что все действительно получается.

Что я подала заявление.

Что купила билет на самолет.

Что через два дня я, возможно, покину этот дом навсегда.

Мы ехали по серпантину, и за окном медленно проплывали горы, густые деревья, редкие дома, утопающие в зелени. А у меня внутри все время дрожала одна и та же мысль: неужели кошмар, в котором я жила, и правда может так скоро закончиться?

Я украдкой посмотрела на Давида.

Он вел машину спокойно и уверенно, как будто даже на этой извилистой дороге не существовало для него ни одной преграды. Его профиль был сосредоточенным, взгляд — собранным, а руки на руле держались так крепко и точно, будто он контролировал не только дорогу, но и саму жизнь вокруг себя.

— Что? — неожиданно спросил он, не отрывая взгляда от дороги.

Я моргнула, поняв, что слишком долго смотрю на него.

— Ничего, — тихо ответила я, но потом все же решилась. — Просто… смотрю на тебя и не могу поверить, как ты смог вырасти в такой семье с таким большим сердцем. Вы с Рустамом совсем разные.

Давид коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— Я просто чуть больше пожил, — сказал он после короткой паузы. — И, наверное, у меня была возможность увидеть и другую жизнь.

Он замолчал.

Я заметила, как напряглись его пальцы на руле.

— Пять лет учебы за границей не прошли даром, — добавил он. — Я даже… чуть не женился.

Я резко повернулась к нему.

— Ничего себе, — выдохнула я. — И что случилось?

Он не ответил сразу. Несколько секунд в салоне звучал только ровный шум двигателя и шорох шин по дороге. А потом Давид чуть заметно сжал челюсть и, словно решившись, заговорил:

— Во время учебы я встречался с одной девушкой. Мирой.

Он произнес ее имя почти осторожно, будто оно все еще что-то значило для него.

— Мы любили друг друга и собирались пожениться.

Я молча смотрела на него, не смея перебить.

Сейчас он был совсем другим. Не тем суровым, собранным мужчиной, которого я привыкла видеть. В его голосе слышалась не просто память — в нем жила старая боль, которую он, похоже, давно никому не показывал.

И от этого сердце у меня сжалось.

— Когда учеба закончилась, я привез ее знакомить с родителями, — продолжил он с горечью. — И ничего хорошего из этого не вышло. Мать не приняла ее. Сказала, что я должен жениться на своей. Мира все поняла сразу. Она увидела отношение моей семьи и сказала, что не останется здесь ни на минуту.

Он на мгновение отвел взгляд от дороги, будто сам оказался снова в том прошлом.

— Она звала меня с собой. И я был готов уехать. Но как раз тогда отец заболел. А я был молод, глуп и… — он усмехнулся одними губами, — поддался уговорам матери. Остался.

Мне стало неожиданно тихо внутри.

— И ты потом жалел? — осторожно спросила я.

Давид кивнул без колебаний.

— Конечно, жалел. После этого я для себя решил: больше никогда не приведу невесту в этот дом. Спокойной жизни тут все равно не будет. А обрекать кого-то на страдания… это слишком эгоистично.

Его голос стал ниже, тяжелее.

— Я хотел позже уехать и начать все с нуля. Но потом умер отец. И кому-то нужно было встать во главе семьи и бизнеса. Пришлось остаться.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то медленно, почти болезненно меняется.

Становилось так странно — одновременно жаль его и бесконечно уважать. За силу. За ответственность. За то, что он не сбежал, когда мог. За то, что не озлобился окончательно, хотя у него были все причины.

А потом я невольно усмехнулась и покачала головой.

— А я… — выдохнула я с горькой самоиронией. — А я, наивная дурочка, повелась на красивые речи и ухаживания твоего брата. И вот где оказалась.

Давид на секунду посмотрел на меня.

Взгляд у него потемнел.

Но он ничего не сказал.

Мы снова замолчали. И на этот раз тишина стала другой — более глубокой, более личной. Она уже не казалась пустой. Она будто медленно наполнялась чем-то невысказанным, чем-то, что между нами росло с каждым днем, с каждой фразой, с каждым взглядом.

А потом Давид вдруг свернул с дороги.

Я удивленно повернулась к нему.

— Это мы куда? — спросила я, следя за тем, как машина уходит на узкую грунтовую дорогу.

Он чуть усмехнулся, и в его взгляде мелькнуло что-то теплое.

— Хочу показать тебе одно место. Ты через два дня улетаешь, а так и не успела толком увидеть здешнюю красоту.

Дорога стала ухабистой. Машину слегка подбрасывало на кочках, ветви деревьев то и дело царапали окна, солнечные пятна скользили по приборной панели. А потом лес вдруг расступился.

Мы выехали на открытую поляну.

Я даже невольно задержала дыхание.

Перед нами раскинулся высокий склон, с которого открывался вид на весь поселок, на извилистую реку внизу, на далекие, величественные горы, окружавшие все это пространство, как молчаливые стражи. Воздух здесь был другим — чище, прохладнее, свободнее.

Давид заглушил мотор.

Мы вышли из машины и подошли к самому краю.

И у меня вдруг подкосились ноги от этой красоты.

Такой тишины я давно не чувствовала. Такой просторности. Такой ослепительной, почти болезненной свободы.

Я машинально коснулась руки Давида, и он не отстранился.

Напротив — чуть повернул кисть, словно удерживая меня рядом.

— Спасибо, — прошептала я, все еще глядя на открывшийся вид. — Это… правда невероятно.

Я не лукавила.

Но, что удивительно, мне уже хотелось смотреть не только на горы.

Я медленно повернулась к нему.

Давид стоял совсем близко. Смотрел на меня с таким выражением, будто хотел запомнить каждую черту моего лица. Каждую эмоцию. Каждый дрогнувший вдох.

И в этот миг между нами будто что-то оборвалось.

То напряжение, которое росло с самого утра, с той ночи, когда он спас меня, вдруг стало невыносимым.

Я почувствовала, как учащается дыхание.

Как уходит из-под ног привычная почва.

Как все мысли — о браке, о доме, о Рустаме, о страхе, о побеге — начинают медленно растворяться, оставляя только одно: его взгляд.

Я не успела ничего решить.

Не успела остановить себя.

Просто встала на цыпочки и осторожно, почти робко коснулась его губ своими.

На долю секунды мир замер.

Давид застыл, словно сам не поверил в то, что происходит. Его руки оставались неподвижными, а глаза — полуприкрытыми, напряженными, серьезными.

А потом он резко, почти жадно выдохнул и, не дав мне отступить, обнял меня так крепко, будто боялся, что я исчезну, если он отпустит хотя бы на миг.

И поцеловал сам.

Глубже.

Сильнее.

Требовательнее.

В этом поцелуе было слишком многое, чтобы назвать его просто минутной слабостью. Там была сдержанность, которая слишком долго держалась в узде. Там была нежность, которую он, возможно, сам от себя прятал. Там было все то, что мы оба слишком долго пытались не замечать.

Я обхватила его за плечи, чувствуя, как внутри все переворачивается.

Где-то на краю сознания еще мелькала мысль, что он — брат моего мужа. Что это неправильно. Что так нельзя.

Но в эту секунду все это уже не имело почти никакого значения.

Потому что рядом с ним я впервые за долгое время не чувствовала себя жертвой.

Я чувствовала себя живой.

Настоящей.

Нужной.

И, возможно, именно поэтому я позволила себе забыться в его руках, утонуть в этом поцелуе, в его тепле, в его силе, в этой внезапной, почти отчаянной близости.

Когда он наконец отстранился, его лоб почти касался моего.

Мы оба молчали.

Дышали тяжело.

Смотрели друг на друга так, словно в один миг пересекли какую-то невидимую черту, за которой уже не было возврата к прежнему.

И я вдруг поняла, что теперь бегство из этого дома будет означать не только спасение.

Но и прощание с тем, что только-только начало между нами рождаться.