— Конечно понимаю, — без тени смущения ответил он. — Что тут такого? Кира родит мне наследника.

Я медленно выдохнул, сдерживая раздражение.

— А она вообще в курсе, что у тебя уже есть жена? — спросил я, уже заранее зная ответ и от этого злясь еще сильнее.

Рустам усмехнулся — коротко, снисходительно, как будто я сказал какую-то глупость.

— Скажу после свадьбы, — спокойно произнес он. — Она любит меня. Проблем быть не должно.

Я посмотрел на него почти с жалостью.

Любит.

Вот так просто он произносил это слово, будто любовь — это кнопка, которую можно нажать, и чужое сердце безоговорочно подчинится. Будто женщины — не живые люди, а красивые, удобные фигуры на его доске.

— Рустам, — произнес я тише, но жестче, — я не позволю тебе нарушить покой в этом доме. Отец бы никогда не одобрил того, что ты задумал. Ты сам это знаешь. Он всегда был против такого.

Лицо брата тут же изменилось.

Теплота, если она вообще там была, исчезла мгновенно. Взгляд стал резким, колючим, раздраженным.

— Что ты все время твердить начал? Отец, отец… — он махнул рукой, словно отмахивался не от моего замечания, а от самого прошлого. — Его уже давно нет. А ты до сих пор читаешь мне нотации, как мальчишке. Моя жизнь, сам разберусь.

Эти слова ударили неприятно.

Не потому, что были новыми. А потому, что я слишком хорошо знал этот его тон — упрямый, дерзкий, безрассудный. Рустама с детства баловали, ему многое позволяли, слишком многое сходило с рук. Он привык получать желаемое и считать, что весь мир обязан подстраиваться под его желания.

И, глядя на него сейчас, я снова ясно видел перед собой не взрослого мужчину, а избалованного младшего брата, который до сих пор не научился отвечать за последствия своих поступков.

Я не пытался его воспитывать — уже поздно. Да и право на это я давно потерял. Но предостеречь обязан был.

— Вторая жена в доме — это всегда риск, — сказал я ровно. — Ты сам в это вляпываешься. И не смей потом удивляться, если всё пойдет не так.

Рустам ничего не ответил. Только отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

А у меня в груди всё сильнее росло тяжелое, неприятное предчувствие.

В день свадьбы я впервые увидел Киру.

И, честно говоря, мне стало не по себе.

Слишком молодая.

Слишком красивая.

И, как мне показалось в тот момент, слишком наивная для этого дома.

Она стояла в белом платье, с глазами, полными надежды и такой искренней радости, что мне на секунду даже стало ее жаль. Не из снисхождения — из настоящего, почти болезненного понимания, что эта девушка, кажется, еще не до конца осознала, куда именно попала.

Она смотрела на Рустама так, как смотрят только те, кто еще не знает, каково это — разочароваться в любимом человеке.

Я помнил характер Жанет. И знал его слишком хорошо. Первая жена моего брата не собиралась просто так отступать. Спокойной жизни Кире в этом доме не светило, это было ясно сразу.

Да и мама… мать, как всегда, была верна себе. Ее правила, ее уклад, ее железная уверенность в том, как должна вести себя женщина в нашей семье, — всё это рано или поздно должно было ударить по новой невестке.

И оно ударило.

Только когда приехала Жанет, маски окончательно слетели.

Тогда в гостиной начался настоящий хаос. Гнев, шок, напряжение — всё смешалось в один бешеный клубок. И даже мне пришлось вмешаться, чтобы этот фарс не превратился в открытую войну прямо на глазах у гостей.

Но меня тогда поразило другое.

Кира не сломалась.

Да, она была ошарашена. Да, у нее дрожал голос. Да, она едва держалась на ногах. Но даже в этот момент она не опустила голову и не стала молча принимать унижение. Она спорила. Она защищалась. Она не пыталась угодить. И, черт возьми, в этом было что-то сильное.

Я тогда впервые подумал, что эта девушка с характером.

И что именно это может либо спасти ее, либо окончательно уничтожить.

На следующий день она пришла извиняться.

Это удивило меня больше, чем сама сцена в гостиной.

Я привык, что люди либо ломаются, либо начинают огрызаться. А Кира, несмотря на всё, пришла, чтобы сохранить хоть какой-то мир в этом доме. И я увидел в ней не просто упрямство, а почти отчаянную попытку удержаться на ногах там, где под ней уже начали рушиться все опоры.

Пожалуй, именно тогда я решил приглядеться к ней внимательнее.

Потому что в нашем доме новые люди никогда не появлялись просто так. И еще реже — случайно…

А потом случилось то, чего я не ожидал даже от нее.

Ночь уже давно перевалила за полночь. В кабинете стояла тишина, только тусклый свет лампы падал на стол, заваленный документами. Я засиделся дольше обычного, разбирая бумаги, и уже собирался заканчивать, когда услышал странный звук.

Тихий, быстрый, почти крадущийся.

Шаги по лестнице.

Я поднял голову и замер.

Сначала подумал, что это кто-то из прислуги. Но что-то в этих шагах показалось мне неправильным. Слишком торопливо. Слишком напряженно.

Я потянулся к мониторам камер, которые были выведены прямо в кабинет. Доступ к ним был только у меня.

И когда изображение наконец загорелось, я даже на миг перестал дышать.

Кира.

Она действительно была на экране. В каком-то бесформенном балахоне, с сумкой через плечо, почти крадучись, она выбиралась из дома так, будто бежала не от стен, а от самого ада.

Я медленно откинулся в кресле, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, неприятный узел.

Что-то случилось.

Причем что-то очень серьезное.

Я не стал звать охрану. Не стал шуметь. Мне вдруг самому нужно было понять, что заставило эту упрямую, отчаянную девчонку бежать из дома среди ночи.

Через несколько минут я уже сидел в машине.

Фары выхватили из темноты силуэт, и я медленно поехал следом.

Она шла впереди — быстро, неровно, иногда почти спотыкаясь. Потом обернулась, заметила меня и сорвалась на бег.

Я мог бы сразу остановиться, выйти и окликнуть ее.

Но не сделал этого.

Потому что хотел понять, чего она так боится.

И чем больше я наблюдал, тем сильнее во мне росло тяжелое, нехорошее предчувствие: Кира не просто убегала. Она бежала так, будто за ней гналась сама смерть.

Я ехал медленно, не теряя ее из виду. Местность я знал отлично. И с каждой минутой становилось всё яснее: она сама, скорее всего, этого не понимает, но впереди у нее был обрыв.

Я почти физически чувствовал, как она загоняет себя в тупик.

Как же я ошибался.

Когда я наконец подъехал ближе, она уже стояла у самого края. Машина остановилась, фары ударили ей в спину и в лицо, освещая хрупкую фигуру в этом диком, темном пространстве.

Я вышел из автомобиля.

— Кира! — крикнул я, стараясь не спугнуть ее еще сильнее. — Стой! Я не собираюсь тебе ничего делать!

Но она меня уже не слышала.

Или не верила.

Она обернулась, увидела свет, увидела меня — и в ту же секунду ее лицо исказилось таким отчаянным ужасом, что у меня внутри все похолодело.

— Нет… — прошептала она.

Я сделал шаг вперед.

— Кира, послушай меня…

Но было поздно.

Она сорвала с себя балахон, а потом, не дав мне ни секунды, ни шанса, ни возможности дотянуться до нее, она прыгнула в черную, ледяную воду.

— Стой! — крикнул я, уже рванувшись вперед.

Но в ответ мне был только плеск.

И пустота.

Не раздумывая, я тоже бросился вниз…

Глава 6

Сначала я почувствовала тепло.

Губы. Горячие, настойчивые, прижатые к моим в каком-то отчаянном, почти болезненном прикосновении. А потом — резкий, жгучий толчок в груди, словно кто-то изнутри выдернул меня из темноты обратно в реальность.

«Я умерла?..»

Мысль мелькнула где-то на границе сознания, в тумане, в ледяной пустоте, где еще секунду назад меня будто не существовало.