Врач сказал, что если я буду чувствовать себя удовлетворительно, то меня смогут отпустить домой — до следующего приёма лекарств.

Эта новость должна была обрадовать меня, но вместо облегчения я почувствовала лишь внутреннее напряжение.

Больничные стены давили. Они навевали тревогу, лишали воздуха, делали каждую мысль тяжелее.

Я только и мечтала о том, чтобы хотя бы на несколько часов вырваться домой, увидеть родные стены, вдохнуть привычный воздух, услышать голоса близких и хотя бы ненадолго почувствовать себя обычной женщиной, а не пациенткой с диагнозом, от которого всё внутри холодеет.

Поэтому я решила: поеду домой в любом случае.

И очень скоро пожалела об этом.

Вечером того же дня мне стало плохо. Сначала накатила сильная слабость — такая, что даже поднять голову казалось непосильной задачей.

Потом появилась тошнота, резкая, выворачивающая, почти невыносимая. А следом и головная боль, будто кто-то медленно сжимал мне череп изнутри. Я лежала, вцепившись пальцами в простыню, и чувствовала, как организм будто сдаёт позиции один за другим.

Тимоша был наверху, у себя в комнате, и я изо всех сил старалась не попадаться ему на глаза.

Не хотела, чтобы он видел меня такой — бледной, обессиленной, чужой. Мне и самой было страшно смотреть на своё отражение в зеркале: лицо осунулось, губы потеряли цвет, в глазах поселилась потерянность, которую уже не получалось скрыть ни улыбкой, ни шуткой.

А в Роминых глазах я видела жалость.

И это больно кололо сердце.

Не потому, что он был жесток. Напротив — он заботился, держал меня за руку, спрашивал, нужно ли что-то, приносил воду, помогал дойти до дивана, укрывал пледом. Но в какой-то момент я поймала его взгляд — тяжелый, затуманенный, полный той самой жалости, которая почти всегда ранит сильнее, чем злость.

И тогда я вдруг поняла: только сейчас он, кажется, до конца осознал, насколько всё серьёзно.

Не на словах.

Не в бумагах.

Не в диагнозе, произнесённом врачом.

А вот здесь — в реальности, когда я не могла подняться без головокружения, когда меня рвало от лечения, когда на глазах таяло то, что прежде казалось таким незыблемым — моя сила, моя внешность, моя привычная жизнь.

В тот вечер я приняла решение.

Все лечение до операции я буду проходить в больнице.

Скрывать от себя правду дальше было бессмысленно. Дома я не справлялась. Здесь, под присмотром врачей, хотя бы был шанс удержать ситуацию под контролем.

На следующее утро я вернулась в отделение и осталась там.

Всё началось заново — палата, медицинские халаты, капельницы, тихие шаги по коридору, бесконечные процедуры, анализы, уколы, ожидание.

Время тянулось мучительно медленно. Каждый новый день казался длиннее предыдущего, а следующую дозу я принимала уже не как лечение, а как новый вызов.

Я не знала, какой будет реакция на этот раз, не знала, что ещё отнимет у меня болезнь, и от этого становилось особенно страшно.

Химия шла тяжело.

Слишком тяжело.

Осторожные прогнозы уже не казались просто формальностью — в них чувствовалась та самая скрытая правда, которую никто не произносил до конца, но все уже понимали.

Рома приходил ко мне каждый день, но и он менялся на глазах.

Потухший взгляд.

Сжатые губы.

Он пытался держаться, шутить, говорить, что всё будет хорошо, но я видела, как ему тяжело.

Он старался не смотреть мне в глаза слишком долго, будто боялся, что я прочитаю в них то, что он прячет даже от самого себя — страх.

Тимофея я попросила не приводить.

Хотела, чтобы он не видел меня такой. Не этой ослабевшей, поблекшей женщиной, а прежней мамой — живой, тёплой, сильной. Я звонила ему каждый день и просила рассказывать о самом незначительном: что было в школе, кто что сказал, что они проходили на уроках, кто получил замечание, кто бегал быстрее всех на физкультуре.

— А тётя Таня вчера пирог испекла, — с важностью делился он в трубку. — Очень вкусный. Я, между прочим, три куска слопал.

Я улыбалась в телефон, слушая его довольный голос, и благодарила судьбу хотя бы за это.

За Таню.

За то, что она рядом.

За то, что присматривает за ними, помогает, не даёт им заскучать и, наверное, делает гораздо больше, чем я даже могла представить.

Она навещала меня в больнице, приносила фрукты, домашние вещи, старалась поддерживать, отвлекать, говорить о чём угодно, только не о болезни. И я была ей за это по-настоящему благодарна.

Потом начали выпадать волосы.

Как я и боялась.

Сначала это были редкие пряди на подушке и в душе. Потом — всё больше и больше. И вскоре мне пришлось завязывать косынку, чтобы скрыть то, что осталось. Я смотрела на себя в зеркало и с трудом узнавала отражение: бледная кожа, потускневшие глаза, лицо, будто осунувшееся за считанные недели.

Казалось, вместе с волосами из меня уходило что-то ещё — часть женственности, часть уверенности, часть самой жизни.

Силы покидали меня.

И самое страшное было даже не это. Самое страшное — впереди была операция.

Мне казалось, что я её не переживу.

В день перед операцией я всё-таки решила съездить домой и провести ночь в родных стенах.

Собрала остатки воли, выпрямила спину, заставила себя выглядеть спокойной и даже почти собранной.

Я хотела приехать пораньше, встретить Тимошу из школы, побыть немного с семьёй, увидеть сына, хоть на короткое мгновение снова почувствовать себя дома — в своей жизни, а не в бесконечной больничной тишине.

Я вызвала такси и поехала домой.

По дороге я всё время смотрела в окно, сжимая пальцы в кулак.

Сердце билось неровно, но я говорила себе: всё нормально.

Просто один день.

Просто несколько часов.

Просто дом.

Когда машина подъехала к нашему двору, я сразу заметила у дома машину Ромы.

И внутри на миг потеплело.

Наверное, приехал на обед пораньше, подумала я. Впервые за долгое время в груди мелькнула не боль, а что-то похожее на радость.

Я расплатилась с таксистом, поднялась к двери, открыла её своим ключом и вошла внутрь.

В доме стояла странная, непривычная тишина.

Слишком тихо.

Ни звука телевизора, ни привычной возни на кухне. Только приглушённый свет и ощущение, будто я вошла не в свой дом, а в пространство, где что-то происходит без меня.

— Ром? — позвала я негромко, снимая обувь. — Ты где?

Ответа не было.

Я прошла вглубь дома, всё ещё чувствуя, как внутри постепенно нарастает непонятная тревога. Сначала я увидела на спинке стула знакомую куртку Ромы. Потом — чьи-то туфли у стены.

Женские.

И почему-то именно они заставили сердце болезненно сжаться.

Я сделала ещё несколько шагов.

Из гостиной доносились приглушённые голоса.

Очень тихие.

Слишком близкие.

Я остановилась у дверного проёма и, не успев даже осознать, что именно чувствую, заглянула внутрь.

И застыла.

На диване, почти вплотную друг к другу, сидели Рома и Таня.

Моя Таня.

Его рука лежала у неё на талии, её ладонь — у него на шее.

Они были слишком близко.

Слишком.

И по тому, как она подняла к нему лицо, по тому, как он наклонился к ней, я поняла всё раньше, чем успела увидеть окончательно.

Мир качнулся.

Воздух вышибло из груди.

Таня первая заметила меня. Её глаза расширились от ужаса, лицо мгновенно побелело.

— Аня… — выдохнула она, резко отстраняясь.

Но было уже поздно.

Я смотрела на них, и внутри меня что-то оборвалось окончательно.

Всё — больница, диагноз, страх, слабость, слёзы — вдруг потускнело перед этим единственным, чудовищным моментом.

Рома резко повернулся ко мне, и на его лице мелькнуло выражение, которое я ненавидела больше всего на свете: растерянность человека, пойманного на предательстве.

А у меня в голове стоял только один оглушающий звук — собственное сердце, разлетающееся на куски.

Глава 5