— Милый, подожди, — я мягко упёрлась ладонью ему в грудь, пытаясь удержать его на расстоянии, хотя сама уже чувствовала, как от его близости всё внутри начинает таять. — Давай дождёмся, когда Тимофей уснёт.

Рома даже не думал останавливаться.

Он улыбнулся той своей особенной, чуть хитрой улыбкой, от которой у меня всегда слабели колени, и снова потянулся ко мне — то ли за поцелуем, то ли за очередной порцией нежности, которой ему, кажется, никогда не хватало.

— Он уже давно спит, — шепнул он мне на ухо, обдавая кожу тёплым дыханием. — И вообще, его комната на втором этаже. Он ничего не услышит.

Я хотела возразить, но не успела.

Его губы скользнули по моей щеке — медленно, почти невесомо, а потом ниже, к шее.

От этих поцелуев по телу тут же пробежала дрожь, и я непроизвольно прикрыла глаза. Всё внутри мгновенно отозвалось на его ласку — знакомо, сладко, слишком остро. От одной лишь близости мужа у меня уже начинало перехватывать дыхание.

Но в следующую секунду я резко дёрнулась и вскрикнула:

— Ай! Больно!

Рома тут же отстранился, нахмурившись.

— Что? Я же совсем чуть-чуть, — растерянно пробормотал он, будто не понял, в чём дело.

Я прижала ладонь к груди и медленно отошла от него на шаг. Сердце колотилось от испуга, а вместе с ним где-то внутри поднялась неприятная тревога, совсем неуместная в этот вечер.

Я осторожно пощупала грудь и снова поморщилась.

Вот оно. Небольшое уплотнение. Совсем не бросалось в глаза, но под пальцами ощущалось отчётливо и пугало своей чужеродностью. При нажатии место отзывалось тупой болью, и это было уже не похоже на обычную чувствительность.

Я подошла к зеркалу, подняла майку и внимательно вгляделась в отражение. Свет в комнате был мягким, приглушённым, но даже он не смог выдать ничего подозрительного: кожа выглядела обычной, ничего не покраснело, не изменилось. Только тревога внутри росла с каждой секундой.

Рома стоял чуть поодаль и молча наблюдал за мной. Не вмешивался, не торопил, но в его взгляде уже мелькало что-то настороженное.

— Посмотри, — я поманила его рукой. — Пощупай. Здесь какое-то уплотнение, и когда нажимаешь — болит.

Он подошёл ближе, осторожно положил ладонь туда, где я показала, и тут же скривился, словно уже готовился объявить меня излишне мнительной.

— Да всё нормально, Ань, — сказал он с напускной лёгкостью, хотя в голосе всё же слышалось напряжение. — Ничего там нет. Обычная грудь. Не выдумывай.

Я резко повернулась к нему.

— Я не выдумываю. Я чувствую, что что-то не так.

Он вздохнул, как человек, которого застали врасплох в самый неподходящий момент, и провёл рукой по моему плечу, пытаясь успокоить.

— Ну хочешь, завтра отвезу тебя к врачу? Проверишься, и всё. Просто не накручивай себя сейчас, ладно? А то ты уже мысленно себе там такой диагноз поставишь, что мне потом тебя не успокоить.

Я сжала губы. В его словах было то самое привычное, немного обидное, но по-своему заботливое «ты слишком всё принимаешь близко к сердцу».

Обычно я на это спорила, огрызалась, доказывала, что не такая уж и паникёрша. Но сейчас — нет. Сейчас мне вдруг действительно захотелось просто услышать, что всё в порядке.

Рома притянул меня к себе и обнял крепко, тепло, по-настоящему. Его ладонь легла мне на спину, большой палец медленно провёл по ткани майки, и в груди на миг стало спокойно. Так спокойно, как умеет сделать только он — одним своим присутствием, одним объятием.

— Да, ты прав, — тихо сказала я, уткнувшись ему в плечо. — Завтра схожу к врачу. Просто чтобы успокоиться. А твои планы… давай перенесём на завтра. Сегодня уже как-то не до этого.

Он усмехнулся, но без злости, даже с какой-то домашней теплотой:

— У тебя вечно настроение не то. Когда уже будет то?

Я невольно фыркнула, и от этого стало чуть легче.

— Возможно, завтра, — буркнула я, но уже без настоящей обиды.

Поднявшись наверх, я заглянула в комнату Тимофея. Дверь была приоткрыта, и из щели тянуло тёплой тишиной. Он действительно спал — раскинувшись на подушке, уткнувшись щекой в край одеяла, с тем беззащитным выражением лица, которое бывает только у глубоко уставших детей.

За день он так набегался на улице, а потом ещё и уроки, и домашние просьбы, и бесконечные «мам, а где…», «мам, а можно…». Неудивительно, что вырубился почти сразу.

Я выключила свет в коридоре и медленно спустилась обратно вниз.

Пока шла, всё время невольно касалась груди — не напоказ, не демонстративно, а почти машинально, словно хотела убедиться, что боль не усилилась, что уплотнение не изменилось, не стало больше. И с каждым прикосновением тревога только росла.

В обычное время я бы, может, и не обратила внимания. Но теперь этот маленький болезненный участок будто занимал все мои мысли, вытесняя всё остальное.

До этого дня грудь вообще меня не беспокоила. Ничего не болело, ничего не настораживало. Но стоило мне нащупать это странное уплотнение, как я вдруг начала чувствовать его каждой клеточкой тела. Словно организм сам подсказывал: смотри сюда. Не пропусти. Не отмахнись.

Я решила не гадать. И уж точно не лезть в интернет, чтобы потом до ночи читать ужасающие статьи, сопоставлять симптомы и доводить себя до истерики.

Завтра я просто поеду в поликлинику. Пусть врач посмотрит и скажет, что это ерунда. Или не ерунда. Но хотя бы я буду знать.

Когда я вернулась в спальню, Рома уже лежал в кровати, почти спал.

В комнате было темно, только уличный свет пробивался сквозь шторы тонкой серой полосой.

Я осторожно легла рядом, чувствуя, как матрас чуть прогнулся под моим весом.

Рома даже во сне чуть повернулся ко мне, будто искал моё тепло.

Я закрыла глаза, но сон не приходил. Я долго ворочалась, меняла положение, натягивала одеяло то выше, то ниже, то складывала руки на груди, то убирала их.

В голове беспорядочно крутились мысли: врач, анализы, диагнозы, Тимофей, Рома, дом, завтрашний день. И вместе с ними — необъяснимое чувство, будто что-то надвигается.

Почему-то у меня было очень плохое предчувствие.

Сначала тихое, почти незаметное...

А потом оно стало таким отчётливым, что я даже открыла глаза в темноте.

Глава 2

— Тимоша, просыпайся, сынок, — я присела на край кровати и ласково провела ладонью по его волосам.

Он только глубже зарывался в подушку, сонно нахмурился и, не открывая глаз, пробормотал:

— Ещё пять минут, мам…

Я невольно улыбнулась. В такие моменты он казался мне совсем маленьким, хотя уже давно рос, вытягивался, становился всё серьёзнее и взрослее.

— Хорошо, — тихо ответила я. — Пять минут. Но именно пять, понял? А то опоздаем.

Рома уехал ещё до рассвета. На одном из их участков случилась авария — прорвало трубу, и теперь нужно было срочно отправлять бригаду, смотреть объём повреждений, контролировать ремонт.

У мужа всегда было так: если где-то что-то ломалось, он не мог сидеть спокойно дома. Для него любая такая история была почти личным вызовом.

Я решила, что сегодня отвезу Тимофея в школу сама, потом сразу поеду на работу, а уже оттуда отпрошусь в поликлинику.

Ничего сложного.

Просто обследование.

Просто проверка.

Просто чтобы убедиться, что я зря накручиваю себя.

На кухне я заварила себе крепкий кофе, и аромат на минуту будто вернул мне ощущение нормального утра — привычного, домашнего, тихого. Потом я вернулась в комнату и пошла будить сына во второй раз.

— Тим, вставай, — уже чуть строже позвала я.

Он с трудом выбрался из-под одеяла, сел на кровати, потер глаза и только после этого, окончательно просыпаясь, поплёлся вниз.

Волосы у него торчали во все стороны, на щеке осталась полоска от подушки, и я, глядя на него, снова поймала себя на том, как быстро он растёт.