За столом он сонно ковырялся в тарелке, потом поднял на меня взгляд и спросил:

— А папа уже уехал?

— Да, ему пришлось пораньше ехать на работу. Сегодня авария, много дел. Я тебя отвезу.

Тимофей скривился, как будто я сообщила ему что-то по-настоящему трагичное.

— А я люблю, когда папа за рулём. И твоя машина мне не нравится.

Я улыбнулась, еле сдерживая смех.

— Ну конечно. Ты уже сто раз это говорил.

Он даже не попытался скрыть своё недовольство моим выбором.

Его вечная претензия к моей машине стала уже почти семейной легендой. Я когда-то выбирала её специально для себя — компактную, удобную, яркую, с характером. И остановилась на Nissan Juke. Мне нравилось, как она выглядела, и я искренне считала её идеальной. А вот Тимофей, почему-то, моего восторга не разделял и каждый раз смотрел на неё так, будто это не автомобиль, а личное оскорбление.

— Ты можешь и на автобусе поехать, шестиклассник как-никак, — поддела я его с улыбкой.

Он наконец-то оживился, отправил в рот кусок блинчика с джемом и, немного подумав, тяжело вздохнул:

— Ладно уж. Поеду с тобой.

Мы быстро позавтракали, собрались и выехали.

Утро было серым, прохладным, с тем самым небом, которое будто нарочно делает всё вокруг чуть тише и тревожнее.

Я смотрела на дорогу, а внутри у меня всё ещё жила та самая осторожная, почти незаметная настороженность, которую я пыталась игнорировать.

Ночь я провела отвратительно. Почти не спала, всё время ворочалась, то укрывалась, то снова сбрасывала одеяло. К утру боль в груди как будто отступила, и я даже на несколько часов убедила себя, что, вероятно, зря подняла панику.

Может, это было что-то гормональное.

Может, обычная чувствительность.

Может, я просто слишком сильно испугалась.

Но, придя на работу, я всё равно заранее отпросилась в поликлинику.

В платной клинике меня приняли почти сразу. Это немного успокаивало: не надо было сидеть в длинной очереди, ловить чужие взгляды, слушать кашель и шорохи одежды, нервно смотреть на часы. Всё было слишком аккуратно, слишком тихо, слишком правильно — и от этого мне самой становилось не по себе.

Врач оказался спокойным, доброжелательным мужчиной средних лет. Он внимательно выслушал меня, осмотрел, потом долго что-то отмечал в карте и наконец произнёс:

— Паниковать пока не вижу причин. На осмотре ничего откровенно страшного я не наблюдаю. Но для полной картины нужно сделать УЗИ в онкоцентре и сдать дополнительные анализы.

Я замерла.

— В онкоцентре? — переспросила я, и собственный голос показался мне чужим.

Он тут же поднял взгляд и поспешил добавить:

— Это стандартная мера. Не потому, что я думаю о самом плохом. Просто нужно исключить любые подозрения. Лучше перестраховаться и всё проверить как следует.

Он говорил спокойно, уверенно, даже участливо. И я кивала, хотя внутри уже всё медленно проваливалось куда-то вниз.

После приёма я сразу сдала анализы.

На УЗИ записалась на следующую неделю — ждать дольше мне казалось невыносимым.

Врач действительно немного меня успокоил своей манерой говорить: без суеты, без страшных намёков, без лишней жалости.

Но страх всё равно сидел внутри.

Я прекрасно знала, что рак груди у женщин встречается слишком часто. И как бы я ни старалась не думать об этом, именно эта мысль первой и всплыла у меня в голове.

Я боялась этого диагноза всегда. Слишком долго. Слишком глубоко. И чем сильнее я пыталась себя убедить, что всё обойдётся, тем отчётливее внутри звучало: а если нет?

Прошло несколько дней. Анализы были готовы, оставалось только УЗИ.

Эти дни я прожила будто на автомате.

Утро, работа, звонки, документы, Тимофей, ужин, домашние дела — всё шло по инерции, а я всё время словно ждала, когда меня снова позовут к врачу и поставят точку в этой истории.

Я улыбалась людям, отвечала на сообщения, что-то объясняла, что-то подписывала, но сама была где-то не здесь. Внутри меня постоянно тикала одна и та же мысль: ну что там?

Что они скажут?

В день обследования я сидела в кабинете с таким напряжением, что у меня сводило плечи. Врач водил датчиком, долго смотрел на экран, потом попросил меня чуть повернуться, потом ещё раз провёл по тому же месту. Он молчал слишком долго.

И это молчание пугало сильнее любых слов.

Наконец он отложил прибор, посмотрел на меня серьёзно и медленно сказал:

— У вас есть образование в области груди. Нужно взять дополнительные анализы.

Я почувствовала, как у меня похолодели руки.

Слово «образование» ударило сильнее, чем если бы он сказал это прямо. Я слышала его будто издалека, словно сквозь воду. В голове сразу вспыхнула только одна мысль — самая страшная, самая невыносимая.

Вот и всё.

Вот он, мой приговор.

Когда я вышла из кабинета, ноги едва меня держали.

Рома встретил меня дома, и по моему взгляду сразу понял, что новости плохие. Я даже не успела ничего сказать, а он уже шагнул ко мне, обнял за плечи и притянул к себе.

— Что сказали? — тихо спросил он.

Я сглотнула, и голос предательски дрогнул.

— У меня образование в груди, — выдохнула я. — И… мне нужны дополнительные анализы.

Он на мгновение замер.

Потом крепче сжал мои плечи, словно пытался удержать меня от падения, от страха, от паники.

— Ань, это ещё ничего не значит, — сказал он почти шёпотом. — Слышишь? Ещё ничего не значит.

Я только покачала головой.

— Я почему-то уверена, что это рак.

— Не говори так, — резко, но без злости оборвал он. — Ты сейчас вообще не в том состоянии, чтобы делать выводы. Мы дождёмся всех результатов. Вместе. Поняла?

Но я видела: он и сам боится. Просто прячет это лучше меня.

Через неделю, когда все обследования были позади, мне назначили повторный приём.

Я сидела напротив врача, чувствуя, как сердце колотится и почти не дышала.

Он смотрел в бумаги слишком долго.

Слишком внимательно.

А потом поднял глаза и произнёс то, чего я боялась услышать больше всего:

— По результатам обследования у вас… злокачественное новообразование молочной железы.

В этот момент мир вокруг меня будто исчез.

Глава 3

Рома ждал меня в коридоре.

Он сразу поднялся мне навстречу, как только я вышла из кабинета, и в его взгляде было столько напряжённого ожидания, что у меня внутри что-то болезненно сжалось.

Странно, но на этот раз я вышла без слёз.

Совсем.

Ни дрожи в подбородке, ни комка в горле, ни желания спрятаться от всего мира.

Будто за эти бесконечно длинные дни ожидания, за все бессонные ночи и тяжёлые мысли я где-то глубоко внутри уже успела смириться.

Не принять — нет. До этого было слишком страшно.Но смириться… наверное, да.

— Ну что сказали? — нетерпеливо спросил он, всматриваясь мне в лицо. — Аня?

Я сделала вдох, медленный, почти ровный, и тихо произнесла:

— У меня рак.

Слова прозвучали на удивление спокойно.

Даже чуждо.

Словно это не со мной.

Словно я говорила о ком-то другом, о какой-то далёкой женщине, чью судьбу пересказывала безэмоционально и отстранённо.

Рома будто на секунду потерял почву под ногами.

Я видела это по его лицу — по тому, как дрогнули его брови, как он на миг застыл, не зная, что сказать.

Наверное, он ожидал слёз, истерики, отрицания, чего угодно — только не этого странного, почти ледяного спокойствия.

Потом он шагнул ко мне и крепко обнял, так крепко, будто хотел удержать меня здесь, в этой реальности, не дать мне рассыпаться на осколки.

— Дорогая… мы справимся, — прошептал он мне в волосы. — Слышишь? Мы справимся.

Я прижалась к нему, но ничего не почувствовала.

Ни облегчения, ни страха, ни паники.Только пустоту.

Будто в голове гулял холодный ветер, выдувая все мысли, все эмоции, все привычные ориентиры.

Я смотрела куда-то мимо него, мимо стен, мимо людей в коридоре, и не могла собрать себя в одно целое.