— Спасибо за сегодня, Аня.

— Это тебе спасибо, — ответила я, чувствуя, как на губах сама собой появляется улыбка.

Он ещё раз взглянул на меня, будто хотел что-то сказать, но в итоге лишь мягко сжал мою ладонь на прощание и ушёл.

Я стояла ещё несколько секунд, глядя ему вслед, а потом медленно зашла в дом.

Внутри было тихо.

Я сняла куртку, повесила её на крючок и на минуту просто остановилась посреди прихожей. В груди разливалось странное, очень тёплое чувство — лёгкое волнение, тихая радость и что-то ещё, пока совсем неуловимое.

Я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь.

Не потому, что нужно.

Не из вежливости.

А по-настоящему.

Сегодняшний день оказался совсем не таким, как я ожидала. И, закрывая за собой дверь, я с удивлением поняла: в моей жизни снова появилось что-то, о чём хотелось думать с удовольствием.

Марк.

Его взгляд.

Его голос.

Глава 14

Прошел уже месяц с той самой фотосессии, а мне все еще казалось, что моя жизнь тихо, почти незаметно, но все же повернула в другую сторону. Не резко, не с грохотом — скорее, как река, которая сначала едва меняет русло, а потом уже не может вернуться обратно.

Тимофей успел вернуться из лагеря, и дом наконец перестал казаться мне слишком большим и слишком пустым. Когда он с порога втащил в прихожую рюкзак, сбросил кеды и, не дав даже как следует обнять себя, выпалил:

— Мам, я дома! И, если что, я выжил!

Я тогда рассмеялась впервые за весь день.

— Сомнений не было, — ответила я, притягивая его к себе. — Но выглядишь так, будто тебя там кормили не едой, а суровой дисциплиной.

— Ага, — фыркнул он. — И комарами. Их было больше, чем людей.

Он быстро вернулся к своему привычному ритму — как будто лагерь был просто короткой паузой между его настоящей жизнью. С утра до вечера он пропадал на улице: то гонял мяч с друзьями, возвращаясь домой с раскрасневшимися щеками и блестящими глазами, то исчезал в кино, то писал в чат с вопросами вроде: «Мам, можно после торгового центра зайти к Димке? Мы ненадолго».

— Ты хоть дома бываешь? — однажды спросила я, глядя, как он на ходу засовывает телефон в карман.

Он усмехнулся, нагло и по-мальчишески.

— Бываю. Иногда. Для галочки.

— Очень смешно.

— Мам, ну не переживай, — он наклонился и чмокнул меня в щеку. — Я же не маленький.

Вот именно поэтому, наверное, мне и стало легче. В доме снова звучал его голос, скрипела дверь его комнаты, в ванной валялись его полотенца, а по вечерам из-за стены доносилось: «Мам, а чай есть?» — и это было почти счастье.

Я рассказала ему о своих приключениях не сразу — словно боялась, что если произнесу все вслух, волшебство исчезнет. Но Тимофей сам однажды сел рядом со мной на кухне, отложил телефон и с интересом спросил:

— Ну? Что там за фотосессия была, о которой ты говорила?

Я улыбнулась, отпила чай и покачала головой.

— Если честно, до сих пор сама иногда не верю. Я просто оказалась в нужное время в нужном месте… и вдруг стала моделью для одной выставки.

— Ты серьезно? — он распахнул глаза. — Прямо моделью?

— Прямо моделью, — подтвердила я и, чтобы доказать, достала телефон. — Смотри.

Он листал снимки молча, а потом поднял на меня такой взгляд, будто видел меня впервые. Не уставшую, не привычную, не вечно занятую бытом и проблемами, а совсем другую — красивую, уверенную, живую.

— Мам… — протянул он с восхищением. — Это правда ты?

— Как видишь.

— Ничего себе… — он покачал головой и засмеялся. — Ты выглядишь… ну, вообще. Очень круто. Не ожидал.

— Это комплимент? — прищурилась я.

— Еще какой. Ты смелая. Я бы, наверное, умер от страха перед камерой.

— А я, между прочим, тоже умирала. Просто делала это молча.

Он рассмеялся, а потом вдруг стал серьезнее и, глядя на фото, тихо сказал:

— Знаешь, мне нравится, что ты такая. Не скучная. Не как… ну, как все думают про взрослых.

— Спасибо, сын, — я невольно смутилась и отвела взгляд. — Это, пожалуй, самый лучший отзыв, который я получала.

После этого я еще долго ловила его косые, уважительные взгляды. И, наверное, именно тогда в душе у меня что-то окончательно расправилось. Словно я не просто понравилась кому-то на снимке — я снова понравилась самой себе.

Но Марк… Марк не объявлялся.

Ни звонка. Ни сообщения. Ни случайной встречи. Ни одного знака, что он вообще помнит о моем существовании.

Я старалась не показывать, как это цепляет меня изнутри, но временами, особенно по вечерам, тоска накатывала так тихо и так болезненно, что хотелось просто закрыть глаза и не думать. Мне казалось, что я была для него всего лишь мимолетным вдохновением — красивым эпизодом, вспышкой, которая согрела его на короткое время, а потом растворилась.

— Ты опять задумалась, — как-то сказал Тимофей, заглянув на кухню.

— Просто устала, — отозвалась я.

Он прищурился.

— Это из-за того мужчины?

Я замерла, потом медленно повернулась к нему.

— С чего ты взял?

— Ну, — он пожал плечами с таким видом, будто это очевидно, — ты когда про него вспоминаешь, у тебя лицо меняется. Становится… не грустным, а как будто ты чего-то ждешь.

Я промолчала.

Тимофей, заметив это, не стал давить. Только вздохнул и, прежде чем уйти, бросил через плечо:

— Если он нормальный — объявится. А если нет, то и ладно. Ты у меня вообще красивая, сама справишься.

Я тогда долго смотрела ему вслед, а потом улыбнулась сквозь ком в горле. Как же странно — иногда дети говорят вещи, которые взрослые не решаются произнести даже себе.

Я правда пыталась двигаться дальше. И в первую очередь — понять, чего хочу сама.

С работы я собиралась увольняться. Мне казалось, что если я действительно начинаю новую жизнь, то старое тоже должно остаться в прошлом: и боль, и привычки, и особенно работа, от которой у меня уже давно не было ни радости, ни вдохновения.

Когда я пришла к начальнику и спокойно сказала:

— Я хотела бы уволиться, — он даже не сразу понял, что я не шучу.

— Серьезно? — он откинулся в кресле и внимательно посмотрел на меня поверх очков. — И куда ты собралась?

— Пока не знаю, — честно ответила я. — Но понимаю, что больше не хочу оставаться здесь.

Он покачал головой.

— Я тебя не отпущу так сразу.

Я удивленно подняла брови.

— Простите?

— Напиши заявление за свой счет до конца лета, — сказал он уже мягче. — А там посмотрим. Если и правда не передумаешь — уволю. Но сейчас, извини, хороший сотрудник мне нужен.

— Хороший сотрудник? — я усмехнулась. — Даже так?

— Даже так, — подтвердил он. — И потом, не руби с плеча. Ты сейчас на эмоциях. А у тебя, насколько я вижу, еще не было времени понять, что дальше.

Он был прав, и это раздражало. Я действительно не знала, чем хочу заниматься дальше. Старая работа, моя профессия, все то, что раньше казалось нормальным и устойчивым, вдруг стало выглядеть унылым, словно чужая жизнь, в которую я когда-то случайно влезла и застряла.

Мне хотелось другого.

Чего-то творческого.

Чего-то настоящего.

Чего-то, от чего в груди будет загораться маленький теплый огонь, а не только усталость и обязанность.

После болезни и предательства я словно заново училась смотреть на мир. И впервые за долгое время не через привычную боль, а через себя — настоящую, живую, упрямую, способную снова чувствовать.

С Ромой мы развелись быстро. На удивление почти без скандалов, что само по себе казалось подозрительным после всего, что было между нами.

— Наконец-то, — выдохнула я, выходя из здания после последней подписи. — Все. Свободна.

Позже я узнала, что Рома уже успел найти себе кого-то другого и даже съехаться с новой женщиной почти сразу после развода. Эта новость ударила неприятно, но не так сильно, как могла бы раньше. Я даже не удивилась — скорее, просто горько усмехнулась.