По его голосу было слышно, что он сияет от радости.

— А ты как себя чувствуешь? — спросил он потом уже серьёзнее, как всегда неожиданно взрослым тоном.

Я на секунду замерла.

Даже сейчас, в лагере, среди игр и соревнований, он всё равно думал обо мне. И от этого становилось так нежно и больно одновременно.

— Уже намного лучше, не переживай, — ответила я мягко. — Правда.

— Хорошо, мам. Мне пора на ужин.

— Беги, Тимоша. Люблю тебя.

— И я тебя, мам.

Я закончила звонок и на несколько секунд осталась сидеть с телефоном в руке, улыбаясь в пустоту.

Такие короткие разговоры с сыном поддерживали меня лучше любых лекарств. Они напоминали, что жизнь продолжается. Что у меня есть ради кого вставать по утрам. Что я всё ещё нужна. Всё ещё важна. И, наверное, именно это не позволяло мне окончательно сломаться.

Я уже собиралась выйти во двор — хотела немного поработать в цветниках, подрыхлить землю, полить клумбы, вдохнуть тёплый воздух и хоть немного отвлечься от мыслей — когда в дверь раздался звонок.

Я нахмурилась.

Никого не ждала.

В последнее время вообще старалась никого не ждать и никого не впускать в своё пространство без необходимости.

Подойдя к двери, я осторожно заглянула в глазок и нахмурилась ещё сильнее.

На пороге стояла Ирина Михайловна.

Моя свекровь.

Я тяжело выдохнула.

Только её мне сейчас и не хватало.

Открыв дверь, я вежливо, но сухо произнесла:

— Здравствуйте.

— Здравствуй, — бросила она в ответ и, даже не спросив разрешения, шагнула в дом.

Я стиснула зубы.

Конечно. Даже сейчас — ни капли уважения к чужим границам.

Я закрыла дверь и, скрестив руки на груди, спросила с холодной улыбкой:

— Чем я вам обязана?

Она окинула меня быстрым оценивающим взглядом — так, как будто пришла не в мой дом, а на проверку.

— Я пришла поговорить по поводу дома, — заявила она безо всяких предисловий. — Раз ты не собираешься возвращаться к Роме, значит, надо и имущество делить пополам.

Я даже не сразу поверила, что она действительно это сказала.

На секунду в голове стало пусто, а потом меня накрыла такая волна возмущения, что я едва удержалась, чтобы не повысить голос.

— А вы тут каким боком? — не выдержала я.

Она поджала губы, словно я сказала что-то неприличное.

— Рома сам не станет такие вопросы решать. Вот я и пришла.

Вот как.

Значит, теперь ещё и мать вместо взрослого сына ходит разбираться с его бывшей женой. Удивительно, как у некоторых людей хватает наглости считать подобное нормой.

Я медленно вдохнула, пытаясь удержать себя в руках.

— Вообще-то дом мне достался от родителей, — отчеканила я, глядя ей прямо в глаза. — И ни Рома, ни уж тем более вы к нему никакого отношения не имеете. А вот квартиру мы, если уж на то пошло, обязательно поделим.

Она тут же вспыхнула.

— Ишь ты, наглая какая, — процедила она. — А сколько он вложил в этот дом? Ремонт делал. Деньги в него вкладывал. Сколько всего купил, ты хоть помнишь?

Я почувствовала, как внутри неприятно дрогнуло.

Не потому, что она была права.

А потому, что даже теперь, после предательства, после всего, что со мной произошло, эта женщина всё ещё пыталась выставить меня виноватой. Будто я обязана что-то кому-то доказывать. Будто право на мой собственный дом можно оспорить только потому, что её сын когда-то купил туда краску и новые шторы.

Я посмотрела на неё спокойно, но в моём голосе уже зазвенел металл:

— Уходите.

— Что?

— Уходите из моего дома. Сейчас же.

Она удивлённо вскинула подбородок, явно не ожидая такого ответа.

— Ты мне ещё указывать будешь?

— Да, — твёрдо сказала я. — Буду. И если вы не уйдёте, я сейчас же вызову полицию.

— Вызывай! — фыркнула она, но в голосе уже мелькнула неуверенность. — Напугала тоже!

Я молча достала телефон и демонстративно начала набирать номер.

И вот тогда она наконец стушевалась.

Лицо её перекосилось от злости, она что-то резко бросила мне вслед — что именно, я уже даже не вслушивалась — и, продолжая шипеть оскорблениями, пошла к выходу.

Дверь хлопнула.

Я осталась стоять в прихожей, чувствуя, как внутри всё дрожит от возмущения.

Боже.

До чего же она оказалась мелочной, злой и бесцеремонной.

Я даже не столько злилась, сколько не могла поверить в эту наглость. Пришла в мой дом, попыталась давить, запугивать, делить чужое имущество, будто имеет на это право. Будто я не человек, а удобная помеха, которую можно отодвинуть в сторону.

Руки у меня слегка дрожали, когда я набирала Рому.

Он ответил не сразу, и это ещё больше усилило раздражение.

— Ты чего мне свою мать подсылаешь? — спросила я без приветствия. Голос у меня дрогнул от злости. — Мой дом вздумал делить? У тебя вообще совести нет?

— Да ничего я не собираюсь! — тут же выпалил он. — Ты что несёшь?

— Твоя мама только что заявилась ко мне и устроила скандал.

На том конце повисла короткая пауза.

— Я не в курсе, — сухо сказал он наконец. — Не обращай внимания.

Я почти рассмеялась — настолько нелепо это прозвучало.

Не обращай внимания.

Конечно. Легко ему говорить.

Это ведь не в его дом врываются с претензиями. Не его оскорбляют. Не его пытаются лишить последних остатков спокойствия.

Я глубоко вдохнула, стараясь не сорваться окончательно.

— Мне это всё надоело, Рома. Держи её подальше от меня. Мне сейчас совсем не до этого.

Он ничего не ответил.

И, может быть, в другое время меня бы задело это молчание. Но сейчас мне было уже всё равно. Слишком много сил уходило на то, чтобы просто держаться на плаву.

Я выпрямилась, стиснув телефон в руке.

— И да, я подала на развод. Через месяц заседание. Надеюсь, нас разведут с первого раза.

— Ты не передумала? — спросил он после короткой паузы.

В его голосе было что-то усталое, почти виноватое, но мне уже не хотелось ни жалости, ни сожалений, ни попыток всё вернуть назад.

Я закрыла глаза на секунду.

Передумала ли я?

Нет.

Даже не на миг.

— Конечно нет, — жёстко ответила я.

И сама удивилась тому, как спокойно прозвучал мой голос.

Видимо, где-то глубоко внутри я наконец-то действительно отпустила то, что ещё недавно так больно держало меня за горло.

Я нажала отбой, не желая продолжать этот разговор ни секунды дольше.

На сегодня общения с Ромой и его семьёй мне было достаточно.

Слишком достаточно.

Я ещё какое-то время стояла посреди комнаты и смотрела в одну точку, пытаясь прийти в себя. Нервное напряжение неприятно пульсировало в висках, а в груди всё ещё горело от злости.

Я не хотела так реагировать.

Не хотела снова тратить силы на чужую наглость, на склоки, на это бесконечное чувство, будто кто-то всё время норовит отнять у меня последние крохи покоя.

Мне хотелось выдохнуть.

Усилиться.

И подумать о чём-нибудь хорошем.

И почти сразу в голове возник Марк.

Его спокойный голос.

Тёплый взгляд.

Та странная лёгкость, которая появлялась рядом с ним почти сама собой.

Я опустилась на край дивана, взяла телефон и несколько секунд просто смотрела на экран.

Потом всё-таки написала ему сообщение.

Короткое.

Без лишних эмоций.

«Я согласна на выставку. И буду ждать от вас даты фотосессии».

Отправив сообщение, я почувствовала, как внутри будто что-то отпустило.

Совсем немного.

Но достаточно, чтобы плечи перестали быть такими напряжёнными.

Мне вдруг стало спокойнее.

Не радостно — нет.

Но тише.

Уже не было этого глухого, тяжёлого кома в груди.

Словно, соглашаясь на эту съёмку, я соглашалась не только на проект. Я соглашалась на что-то большее.

На перемены.

На новый взгляд на себя.

На возможность снова почувствовать себя живой.

И, пожалуй, именно это больше всего пугало меня и одновременно притягивало.