Она вздыхает, достаёт из-за пазухи кошелёк, отсчитывает несколько медяков.

— Вот, возьми. За платок. Не много, но больше у меня нету, сама видишь, как живём.

Я смотрю на монеты в её ладони. Медяки. Но мне сейчас и это очень кстати.

— Спасибо, — говорю тихо, принимая монеты. — Очень выручили.

— Это ты меня выручила, — улыбается крестьянка, пристраивая платок в карман и блаженно расправляя спину. — Ладно, доедем до деревни, у меня остановишься, помоешься, постираешься. Не дело в таком виде в город идти.

Мы добираемся до деревни. Небольшая, в десяток домов, с покосившимися заборами и грязью на дороге. Крестьянку зовут Агафья. Она живёт одна. Муж умер два года назад, дети разъехались.

Агафья впускает меня в дом, даёт старое, но чистое платье на ночь переодеться, уважительно глянув на мой походный костюм, и ставит на огонь воду.

Я с удовольствием моюсь. Горячая вода, мыло, чистая одежда. После всего пережитого мне кажется, что смываю с себя всё плохое.

Агафья кормит меня похлёбкой, даёт заговорённое мыло для стирки моей походной одежды и показывает на лежанку у печи. Постиравшись, я проваливаюсь в сон мгновенно и сплю без сновидений.

Утром прощаюсь. Оставляю ей ещё один платок. Просто так, от души. Она благословляет меня на дорогу и суёт узелок с едой.

— Ступай, девонька. И пусть у тебя всё сладится.

Я иду на этот раз по дороге, не прячась. Настроение другое, ведь я выспалась, сытая и чистая.

Иду и даже слегка улыбаюсь.

К вечеру дохожу до другой деревни. Побольше, чем та, откуда я вышла. Тут есть харчевня. Так вкусно пахнет едой, что у меня урчит в животе от одного этого запаха.

Внутри шумно, людно, пахнет жареным мясом. За длинными столами сидят мужики — крестьяне, возчики, пара солдат.

Я пробираюсь к стойке, прошу похлёбки и хлеба. Харчевница, грузная баба с красным лицом, окидывает меня подозрительным взглядом, но медяки берёт, ставит передо мной миску.

Сажусь в углу, ближе к выходу, и медленно ем, вслушиваясь в разговоры.

— …слыхали? В замке-то у графа что было!

— А что?

— Говорят, магия какая-то рванула. Стражу королевскую вызвали.

Я замираю с ложкой у рта. Сердце колотится быстрее.

— Да ну? — мужик напротив, здоровенный детина с рыжей бородой, откладывает кружку. — И что там?

— А то! — рассказчик, тощий мужичок с хитрыми глазами, понижает голос, но я слышу каждое слово благодаря своему дару. — Приехали эти… орки. Трое. Наследники вождей, чтоб их перекосило. Граф их принимал, а они, вишь, что-то пронюхали. Или увидели. Короче, нашли у графа в подвалах такое… запретное. Эксперименты тёмные.

— Ох, ты ж! — крестьяне переглядываются.

— А ещё девчонка там какая-то была, — продолжает мужичок. — Говорят, держали её, использовали для опытов. Так она при взрыве погибла. Завалило камнями.

Я сжимаю ложку сильнее, чтобы не выронить. Смотрю в миску, изо всех сил удерживая обычный вид.

— Великие силы, — вздыхает кто-то. — Молодая, небось?

— Молодая. Должница была, говорят, сирота.

— Эх, жалко-то как…

— А графу что? — рыжий мужик стучит кружкой по столу. — Спрашивать будут?

— Будут, как же! — хитрый мужичок усмехается. — Уже спрашивают. Графа-то королевская стража под замок посадила. А мага графовского орки прибили. Маг на орков чёрной магией напал. Ну орки мага и… всё. Разобрались, значит. Нет чёрного мага больше.

— Так ему, магу чёрному. Да и графу, Серому Лису, поделом! — рыжий мужик аж привстаёт. — Сколько лет от него одни беды народ терпел! И налоги дерёт, и повинности, а теперь вон оно как, с чёрным магом связался. Туда ему и дорога!

— А орки-то, орки! — оживляется кто-то. — Это они, говорят, справедливости добились. Увидели что-то, раскусили графа. А мы их тут дикарями считаем…

— Орки, видать, тоже могут людьми быть, — философски замечает тощий мужичок и усмехается: — может, и правда, как люди.

Дальше пошли состязания в остроумии, на тему похожести орков на людей, но я уже не вникаю.

Сижу, глядя перед собой, осознавая услышанные новости...

Граф под стражей. Годрил мёртв. Его орки убили… Меня считают погибшей. Никто не будет меня искать.

С трудом сдерживаю дрожь в руках. Доедаю похлёбку, допиваю воду.

Всё же до города надо побыстрее добраться, потому что магия есть магия. Долг-то так и остался на мне, хоть и владелец долга мёртв. Надо снимать долг как можно скорее.

Глава 9. Город

Договариваюсь с харчевницей о помощи на кухне. Весь вечер мою посуду вместо её дочери, которая ей помогает, и зарабатываю этим место на сеновале для ночлега.

Утром нахожу местного торговца лошадьми. Это тощий, высохший старик с хитрыми глазами, который долго рассматривает мои платки, крутит их в руках, даже принюхивается.

— Магия, — наконец заключает он. — Хорошая магия. Лечебная.

— Мне лошадь нужна, — говорю твёрдо. — До города добраться.

Старик щурится, оценивая меня.

— Сколько платков?

— Два, — отвечаю. — Или три, если лошадь крепкая.

Торгуемся долго. В итоге он отдаёт мне за два платка старую, но крепкую лошадку. Гнедая, мохнатая, с умными глазами и широкой спиной, она мне сразу очень понравилась.

В придачу старик даёт потёртое седло и мешок овса.

— Кобыла спокойная, — говорит на прощание. — Не брыкается, идёт ровно. Довезёт.

Я сажусь в седло неловко, ведь я совсем мало ездила верхом. Но кобыла и правда спокойная, стоит смирно, пока я устраиваюсь. Трогаю поводья, и мы медленно выезжаем из деревни.

Дорога теперь идёт вдоль большой судоходной реки. Широкая спокойная вода блестит на солнце, по ней плывут лодки, а вдалеке виднеются мачты больших кораблей.

Скоро будет большой портовый город.

Я еду и думаю. В сумке лежат оставшиеся платки, брошь отца, два золотых, немного меди. Хватит ли, чтобы выплатить долг официально, через судью?

Возможно, придётся продать брошь, чтобы хватило и на выплату долга, и на место на корабле до столицы. Но всё же… Надо постараться всеми способами этого избежать.

Река расширяется, берега становятся пологими. Впереди, на холме, вырастает город с белыми стенами и черепичными крышами.

Даже лошадь идёт быстрее, а я смотрю на открывшуюся панораму. Очень не хочется продавать брошь… Может, всё же денег хватит?

Вблизи город оказывается намного внушительнее, чем казался издалека.

Я только в самом раннем детстве была в настоящем городе, почти и не помню. Выросла я в деревнях, ведь мама всё время от кого-то скрывалась.

Сейчас же смотрю на большой город во все глаза.

Ворота распахнуты настежь, через них туда-сюда снуют люди, телеги, всадники. Стражники в форме городской стражи лениво поглядывают на проходящих, но никого не останавливают.

После лесной тишины шум оглушает. Люди кричат, лошади ржут, колёса телег грохочут по камням, где-то звенит металл, где-то поёт пьяная песня, и всё это смешивается в один сплошной гул, от которого закладывает уши.

Здесь все такие... громкие. Уверенные. Они знают, куда идут, что делают, а я самой себе кажусь одиноким листом, упавшим с ветки в бурный поток.

Кобыла идёт ровно, осторожно переступая по булыжной мостовой. Я вцепилась в поводья так, что пальцы занемели. Смотрю по сторонам и не могу насмотреться.

Дома здесь стоят вплотную друг к другу, высокие, в два, а то и в три этажа. На первом этаже почти везде лавки и мастерские с распахнутыми ставнями, откуда доносятся запахи кожи, металла, свежего хлеба. Над головой, на верёвках, протянутых между домами, сушится бельё — рубахи, простыни, чьи-то пёстрые юбки.

Люди... их так много, что глаза разбегаются. Крестьяне в грубых серых одеждах, купцы в добротных суконных камзолах, женщины в цветастых платках, дети, бегающие прямо под ногами, солдаты с алебардами, нищие в лохмотьях, жмущиеся к стенам.

Я чувствую запах жареного мяса, и желудок тут же сводит сладкой судорогой. Втягиваю носом воздух, пытаясь понять, откуда это. Рынок. Где-то здесь должен быть рынок.