Постепенно выбираюсь в знакомые мне проходы. Ориентируюсь. Моя башня должна быть там.

Я иду. После падения каждый шаг даётся с трудом. Ноги дрожат от напряжения, голова кружится, к горлу подступает тошнота. Но я иду, опираясь на стены. Хорошо, что всё здесь знакомо. Ещё один поворот…

Свет становится ярче. Я чувствую дуновение свежего воздуха.

Осторожно прохожу в старую башню в заброшенной части замка.

Здесь тихо, сюда никто не ходит. Оглядываюсь. Знакомые очертания: вон тот угол, где отстала доска…

Подхожу, опускаюсь на колени, отдираю гнилое дерево. Пальцы дрожат так сильно, что я едва могу ухватиться за край. Но доска поддаётся, и я запускаю руку в тайник.

Завёрнутые в тряпицу вышитые платки. Они из шёлка с магическими узорами, каждый стежок — крупица моего дара. Осторожно складываю их в сумку, которую приготовила здесь же. Поправляю флакончики с целебной мазью.

Нож с костяной рукояткой я осторожно размещаю на поясе. Выцветший шерстяной плащ накидываю прямо здесь, чувствуя, как заговорённая ткань окутывает теплом.

И самое главное! Маленькая брошь с фамильным гербом. Я смотрю на неё, набираясь решимости двигаться дальше.

Подкалываю брошь на грудь — к нательной сорочке, с внутренней стороны, так, чтобы не было видно. Деньги прячу в нательном поясе.

Переодеваюсь в походный костюм, надеваю сумку, ещё раз всё проверяю. Можно идти.

Ныряю в темноту, обратно в подземный ход. Снова двигаюсь в темноте, опираясь на холодные стены.

Добираюсь до провала у мастерской — мне от него в другую сторону.

Замираю — сверху доносятся голоса.

Граф орёт на слуг, требуя быстрее разбирать завал. Оларх… Я слышу его низкий спокойный голос, отдающий толковые приказы. Тахир что-то резко и отрывисто говорит.

Не разбираю слов, но мне почему-то от звуков голосов орков легче.

Я рада, что взрыв не навредил им. Благодарна им за помощь. Но мне надо идти, нельзя возвращаться. Я ведь была помощницей Годрила. Да и графу нельзя показываться на глаза.

Иду дальше. Проход становится шире, стены меняются — уже не грубая кладка, а гладкий камень, будто древняя работа. Воздух становится холоднее, сырее. Пахнет землёй, прелой листвой, и… свободой.

Я осторожно выглядываю из узкого лаза. Впереди овраг, заросший кустарником. За спиной остаётся каменная глыба, поросшая мхом, совершенно непохожая на вход. Если не знать — никогда не найдёшь.

Надо мной шумят деревья, пахнет хвоей и сырой землёй. Замок остался где-то там, за оврагом, за стеной леса. Я вижу только верхушки башен, чернеющие на фоне темнеющего неба.

Углубляюсь в лес, неосознанно переходя на бег. Ветки хлещут по лицу, корни цепляются за ноги, но я бегу, пока хватает сил. И вот лёгкие начинают гореть огнём, а ноги подкашиваются.

Останавливаюсь под огромным дубом, прижимаюсь спиной к шершавому стволу и смотрю сквозь ветви на серое небо.

Дышу. Свобода! Первый вдох свободного воздуха за пять лет!

Плотнее закутываюсь в плащ. Теперь у меня есть будущее.

Я выплачу долг. Официально, через судью или представителя короны. Расписка сгорит, заклятие снимется, и тогда я стану свободной по закону.

А потом в столицу. Как мама мне и говорила.

Я начинаю идти вглубь леса, а в голове возникает новая мысль. Орки ведь тоже следуют в столицу… Может ли быть так, что наши пути пересекутся? Вряд ли. Да и не нужно мне этого.

В теле пробуждается горячая волна от воспоминания о их низких рокочущих голосах, властных жестах, сильных руках, удерживающих меня и снимающих проклятье.

Я отгоняю эти мысли. Нельзя. Мне надо идти.

Спустя два дня пути по лесу каждый шаг отдаётся болью в натруженных ногах.

Есть хочется постоянно. Желудок сводит спазмами, и я собираю всё, что нахожу — кислые лесные ягоды, горькие корешки, которые показывала мама.

Пью из ручьёв. Ночью сплю под деревьями, зарывшись в ворох сухой листвы и накрывшись заговорённым плащом — он греет, но земля всё равно холодная, и я просыпаюсь каждые два часа от дрожи.

Но я свободна. Я иду. И это главное.

Лес кончается неожиданно. Деревья расступаются, и я выхожу на пыльную дорогу, уходящую в обе стороны. Ориентируюсь по солнцу: к замку мне не надо. Направляюсь в сторону города.

Иду по обочине, стараясь держаться ближе к деревьям.

Дорога пустынна. Только ветер гоняет пыль, да птицы перекликаются в подлеске. Я иду уже час, может, два, когда сзади слышится цоканье копыт и скрип колёс.

Оборачиваюсь. По дороге медленно тащится повозка, запряжённая старой худой лошадёнкой. На козлах сидит женщина лет сорока, в простом крестьянском платье, с усталым, но добрым лицом. Она смотрит на меня с любопытством и, поравнявшись, придерживает лошадь.

— Куда путь держишь, милая? — голос у неё хрипловатый, но мягкий.

Я на мгновение замираю, думаю, что сказать.

— В город, — отвечаю я. — Работу искать.

Крестьянка окидывает взглядом моё грязное платье, спутанные волосы, осунувшееся лицо. В её глазах появляется жалость.

— Одна? По такой дороге? Да ты еле на ногах стоишь, девонька.

Я молчу. Что мне сказать?

— Мать у меня умерла, — говорю тихо свою нехитрую правду. — Податься некуда. Вот иду в город, может, возьмут куда.

Крестьянка вздыхает, качает головой.

— Горе-то какое. Садись, подвезу до деревни. Там до города ещё день пути, но хоть передохнёшь.

Глава 8. Дорога

Ноги гудят так, что глупо отказываться от помощи. Благодарю добрую женщину, забираюсь в повозку, сажусь на какие-то мешки. Крестьянка цокает, и лошадёнка трогается.

Ехать мягче, чем идти, но каждую кочку я чувствую всем телом. Усталость наваливается тяжестью, глаза слипаются, но я борюсь со сном.

— Издалека идёшь? — спрашивает крестьянка через плечо.

— Из-за леса, — отвечаю уклончиво. — Там деревня была. Сгорела.

Там и правда горела деревня несколько дней назад, большая была, сгорело много домов. Крестьянка кивает, принимая объяснение.

— Беда нынче кругом, — вздыхает она. — То мор, то пожары, то эти… орки.

Я вздрагиваю при слове «орки». Перед глазами встают взгляды наследников вождей там, во дворе замка. Взгляды всех троих. Почему всё-таки они меня видели под моим заклятьем невидимости, хотя никто больше не видел?

— А что орки? — спрашиваю осторожно.

— Да кто их разберёт, — пожимает плечами крестьянка. — Говорят, мир с нами заключили, теперь к королю едут. А наши графья с баронами их принимают, бокалы поднимают. Не пойму я этого. Война же была.

Я молчу. Смотрю на проплывающие мимо поля.

— Спина у меня что-то разболелась, — крестьянка морщится, перекладывая вожжи в другую руку. — Всю зиму мучилась, а теперь-то весной ещё хуже стало.

Я смотрю на неё, и во мне что-то откликается. Она добра ко мне, подвезла, не прогнала. А у меня в узле лежат вышитые платки с целебным плетением.

— У меня есть кое-что, — говорю несмело. — Платок. Заговорённый. От спины хорошо помогает. Я сама вышивала.

Крестьянка оборачивается, смотрит с сомнением.

— Ты? Вышиваешь?

— Мама научила, — киваю я. — Хотите, покажу?

Развязываю узел, достаю один из платков — с узором из синих и зелёных нитей, в который вплела столько своего дара, сколько смогла. Протягиваю крестьянке.

Она берёт, рассматривает. Пальцы гладят ткань, и я вижу, как её глаза расширяются, ведь она чувствует тепло, исходящее от платка.

— Батюшки, — шепчет она. — И правда тёплый. И будто дышать легче стало!

— Его прикладывать надо к больному месту, — объясняю я. — На ночь. Он боль снимает, кровь разгоняет. А сейчас просто в карман, уже легче станет.

Крестьянка смотрит на платок, на меня, снова на платок.

— Дорогой, небось?

— Я его продать хотела, — признаюсь я. — В городе. Денег совсем нет, а надо долг материнский отдать.

— Долг? — В её глазах понимание. — Ах ты, бедолага. И одна, ещё и с долгом…