— Я всегда здесь, — ответил он просто. — Куда бы ты ни пошла. Что бы ни случилось.

Лианна улыбнулась. Она не поняла. Вернее, поняла, но не так, как ему хотелось бы. Для неё эти слова были просто подтверждением дружбы — крепкой, проверенной годами. Она не знала, что за ними стоит нечто большее. А Кайл не решался ей об этом сказать.

Они ещё долго гуляли вдоль берега. Кайл нашёл на песке обточенный морем кусочек янтаря и протянул ей — маленький, золотистый, с вкраплением доисторической мошки внутри. Солнце просвечивало его насквозь, и камень горел, как застывшая капля мёда.

— На счастье, — сказал он просто.

Лианна сжала янтарь в ладони. Камень был тёплым — то ли от солнца, то ли от рук Кайла.

— Спасибо, — прошептала она. — Я буду хранить его.

Ей хотелось сказать ему что-то важное — может быть, о том, как она ценит его дружбу, как благодарна за то, что он всегда рядом, даже когда весь мир отворачивается. Но слова не шли. Они никогда не шли, когда дело касалось чувств. Поэтому она просто спрятала янтарь в карман платья — рядом с серебряной шпилькой, которую обронила утром, и вдруг вспомнила, что захватила с собой кое-что ещё.

— Ой, — сказала она, запуская руку в тканевую сумку, что висела у неё на плече. Обычно Лианна носила в ней книги и восковые таблички для уроков, но сегодня утром, проходя мимо кухни, она стащила кое-что повкуснее. — Я же совсем забыла. Мы ведь даже не пообедали.

Она извлекла из сумки свёрток, завёрнутый в чистую льняную салфетку, и разложила его прямо на песке, поверх расстеленной куртки. В свёртке обнаружились: два ломтя свежего хлеба с хрустящей корочкой, ещё хранившие тепло печи; горшочек мягкого козьего сыра, приправленного зеленью и чесноком — повариха делала такой по особому рецепту, и Лианна знала, что Кайл его обожает; четыре маленьких яблока, сорванных вчера в саду, — краснобокие, с лёгким винным ароматом; и, наконец, главное сокровище — горсть медовых орехов, завёрнутых отдельно, в промасленную бумагу. Их готовили только по праздникам: грецкие орехи обжаривали в меду до хруста, а потом обваливали в толчёной коре коричного дерева. Лианна стащила их прямо из-под носа у поварихи, пока та отвернулась к очагу.

— Ты просто разбойница, — сказал Кайл, глядя на всё это великолепие. В его глазах плясали смешинки. — Тебя посадят в темницу за воровство.

— Не посадят, — ответила Лианна, разламывая хлеб пополам. — У меня там знакомых нет.

Она и не подозревала, насколько ироничной была эта фраза.

Они ели, сидя бок о бок на расстеленной куртке, и солнце золотило их волосы. Сыр был нежным и чуть острым, хлеб пах дымом печи, а яблоки хрустели так звонко, что чайки на скалах затихали, прислушиваясь. Медовые орехи они съели последними, деля по-братски: один Лианне, один Кайлу, и так до последнего.

— Помнишь, — сказала Лианна, облизывая липкие от мёда пальцы, — как мы в детстве нашли здесь дохлую медузу, и ты хотел принести её в замок?

— Я хотел показать её мэтру Бейлу! — возмутился Кайл. — Для науки!

— Она воняла на весь берег. Ты ещё нёс её на палке, как знамя.

Кайл фыркнул и бросил в неё яблочным огрызком. Она увернулась и запустила в него горстью песка. На мгновение они снова стали детьми — теми, кем были до всех смертей, до всех разлук, до всех тайн, что пока ещё не омрачили их дружбу. Солнце клонилось к западу, окрашивая море в розовые и золотые тона, и Лианна чувствовала себя почти счастливой. Почти — потому что где-то глубоко внутри всё ещё теплился отголосок ночного сна, и голос незнакомца эхом звучал в её сердце. «Жди».

Когда они возвращались в замок, солнце уже клонилось к западу, окрашивая море в розовые и золотые тона. Тропа петляла вверх, и Кайл снова шёл впереди, протягивая ей руку на крутых участках. Его ладонь была тёплой и надёжной, и Лианна думала о том, как ей повезло. Иметь такого друга. Такого верного, такого настоящего.

Но где-то в глубине души, там, где ещё теплился отголосок ночного сна, она думала и о другом. О белых волосах. О голубых глазах. О голосе, произнёсшем: «Жди». Она не знала, что это значит. Не знала, сбудется ли это когда-нибудь. Но в сердце её поселилось странное, тревожное и сладкое предчувствие — предчувствие того, что её жизнь вот-вот изменится. И она не могла решить, боится она этого или ждёт.

Глава 3.

Они вернулись в замок, когда солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, а небо из розового становилось лиловым. У малой калитки их пути расходились: Кайлу нужно было в конюшню, а Лианне в восточное крыло, чтобы успеть переодеться к ужину.

— Спасибо за сегодня, — сказала она, задерживаясь на мгновение у калитки. Ветер трепал её растрёпанные после прогулки волосы, и она выглядела не как дочь графа, а как простая девчонка с морского берега.

— Не за что, — ответил Кайл. Он улыбнулся — всё той же застенчивой, тёплой улыбкой, которую она знала столько, сколько себя помнила. — Если захочешь ещё раз сбежать, ты знаешь, где меня найти.

— В конюшне, с рашпилем в руках.

— Или там. Спокойной ночи, Лианна.

— Спокойной ночи, Кайл.

Она смотрела, как он уходит через двор — высокий, худощавый силуэт в потёртой куртке, — и в груди у неё теплело. Он был её единственным настоящим другом. Может быть, единственным человеком в этом замке, которому было на неё не наплевать. И она была благодарна ему за это — так благодарна, что иногда хотелось обнять его и не отпускать. Но она не делала этого. Она вообще редко обнимала кого-то после смерти матери.

В спальне её уже ждала Эльза. Служанка сидела на стуле у камина и штопала чулок, но, заслышав шаги, тут же вскинулась.

— Леди Лианна! — воскликнула она, оглядывая растрёпанную госпожу. — Вы где были? У вас песок в волосах! И на платье песок! И на туфлях! Вы что, на пляж ходили?

— Ходила, — созналась Лианна. — С Кайлом.

— С Кайлом, — повторила Эльза, и в её голосе прорезалась странная нотка — не то укоризны, не то любопытства. — Леди Изольда этого не одобрит. Прогулки наедине с оруженосцем... это, знаете ли, не совсем прилично для дочери графа. Даже если этот оруженосец — ваш друг детства.

— Леди Изольда многого не одобряет, — ответила Лианна, стягивая с плеч шаль. — Но ты же ей не расскажешь?

Эльза вздохнула, отложила чулок и подошла к гардеробу.

— Не расскажу, — буркнула она. — Но только если вы дадите мне привести вас в порядок до ужина. Вы похожи на русалку, которую выбросило на берег.

Вечерний туалет занял меньше времени, чем утренний, но оказался куда более мучительным. Эльза выбрала для Лианны платье из тёмно-зелёной шерсти — то самое, с узкими рукавами и жёстким корсажем, который затягивался на спине так туго, что было трудно дышать. К нему полагалась серебряная цепочка с кулоном — фамильным гербом Корвейских: ворон, сжимающий в когтях стрелу. Лианна терпеть не могла этот кулон. Он был холодным, тяжёлым и напоминал ей о том, что она — часть семьи, которую она не выбирала.

— Волосы я соберу в сетку, — сказала Эльза, орудуя гребнем. — И не спорьте. Леди Изольда вчера сделала мне замечание, что вы ходите с распущенными волосами, «как дикарка».

— Леди Изольда делает замечания всем, — вздохнула Лианна.

— Это да, — согласилась Эльза, ловко заплетая косы и укладывая их под серебряную сетку. — Но мне-то она делает их вдвое чаще. Так что потерпите.

Через полчаса Лианна была готова. Из зеркала на неё смотрела чужая девочка — бледная, строгая, в тёмно-зелёном платье и с гербом на груди. Она выглядела старше своих двенадцати лет. Она выглядела как леди. И только в глазах, если присмотреться, ещё плясали искры морского ветра.

Главный зал Вороньего Гнезда вечером преображался. Днём это было мрачное помещение с голыми каменными стенами и высокими стрельчатыми окнами, сквозь которые едва пробивался свет. Но к ужину слуги зажигали факелы на стенах и свечи на длинном дубовом столе, и зал наполнялся тёплым, дрожащим сиянием, в котором даже самые суровые лица казались мягче. Правда, к семейству Корвейских это не относилось.