Лианна взяла его под руку. Она почувствовала, как он напряжён, как тяжело ему стоять, как дрожат его пальцы на навершии трости. Но он держался. Держался ради неё.

— Ты сможешь? — тихо спросила она.

— Ради тебя — смогу, — ответил граф. — Я не упущу шанса вести дочь к алтарю. Даже если для этого придётся ползти.

Створки часовни распахнулись, и на Лианну пахнуло теплом, смешанным с запахом ладана, воска и свежих цветов. Она замерла на пороге, не в силах сделать первый шаг, и отец, почувствовав её нерешительность, легонько сжал её руку, лежавшую на его локте.

— Смелее, — прошептал он, не поворачивая головы. — Ты — Корвейская.

А Корвейские не отступают.

Она глубоко вдохнула — и шагнула вперёд.

Часовня была убрана торжественной, почти суровой роскошью, какая бывает только в старинных храмах, помнящих сотни обрядов и тысячи молитв. Высокие каменные своды уходили вверх, теряясь в полумраке, и там, наверху, сквозь узкие окна-розы струился свет — мягкий, рассеянный, окрашенный витражами в глубокие синие, алые и золотые тона. Эти цветные лучи ложились на каменный пол длинными дрожащими полосами, и казалось, что по плитам разлита невидимая река из света.

Стены часовни были сложены из тёмного, отполированного временем камня. На них висели старинные гобелены — сцены из легенд Верлорна: волк, бегущий по лунному следу; королева, принимающая корону из дубовых ветвей; битва, в которой люди и волки сражаются плечом к плечу. Гобелены были вытканы так искусно, что при движении света фигуры на них, казалось, оживали — то ли дышали, то ли перешёптывались.

Вдоль стен, в высоких кованых канделябрах, горели свечи. Их были сотни — тонкие, восковые, они потрескивали, и их пламя дрожало, как живое. Пахло ладаном, который курился в серебряной кадильнице у алтаря, и этот запах смешивался с ароматом белых цветов — лилий и жасмина, — которыми были убраны скамьи и ступени. Гирлянды из остролиста, перевитые серебряными лентами, свисали с каменных арок, и в их зелени поблёскивали капли то ли росы, то ли растопленного воска.

Пол, выложенный плитами из тёмного сланца, был усыпан лепестками. Белые, кремовые, чуть розоватые — они ложились под ноги, как снег, и каждый шаг Лианны отзывался мягким, едва слышным шорохом. По обе стороны от прохода, на дубовых скамьях, сидели гости. Она не видела их лиц — только силуэты, смутные пятна в золотистом полумраке, — но чувствовала на себе их взгляды. Десятки, сотни глаз. И все они смотрели на неё.

На первых скамьях, самых близких к алтарю, сидели её родные. Изольда — прямая, как натянутая струна, в платье из тёмно-лилового бархата, расшитом золотом. Её лицо, как всегда, было непроницаемым, но Лианна заметила, как дрогнули её пальцы, сжимавшие молитвенник. Рядом с ней — Седрик, непривычно серьёзный, в парадном камзоле с гербом Корвейских на груди. Он смотрел на сестру без привычной усмешки, и в его взгляде читалось что-то новое — то ли уважение, то ли сожаление о том, что между ними было. Розалин, сидевшая по другую руку от мужа, улыбалась — открыто, тепло, искренне, — и её глаза блестели от слёз.

Напротив, на скамье, отведённой для королевской семьи, сидела Морвейна. Она была в платье из серебристого бархата, с короной из лунного камня на голове. Её зелёные глаза, устремлённые на Лианну, светились той особенной, сдержанной нежностью, которую она позволяла себе лишь в редкие минуты. Рядом с ней, на почётных местах, сидели Орм и Ингрид. Орм, несмотря на больную ногу, держался прямо, как старый воин на смотре, и его суровое лицо смягчалось лишь тогда, когда он переводил взгляд на жену. Ингрид плакала — тихо, не скрывая слёз, — и улыбалась одновременно.

Чуть дальше, среди гостей, Лианна заметила Кайла. Он стоял у колонны, в стороне от всех, и смотрел на неё с тем выражением, которое она знала с детства. В его глазах были и боль, и радость, и та бесконечная, преданная любовь, которую он так и не смог вырвать из сердца. Он едва заметно кивнул ей — «я здесь, я с тобой» — и опустил глаза.

А впереди, у подножия алтаря, стоял Эйнар.

Он был в парадном камзоле из тёмно-синего бархата, расшитом серебром по вороту и рукавам. Его белые волосы, распущенные по плечам, сияли в свете свечей, как расплавленный лунный свет. Лицо его было спокойным, но Лианна, знавшая его лучше всех, видела, как дрожат его пальцы, сжимавшие край плаща. Он смотрел на неё. И в этом взгляде было всё.

Она шла к нему медленно, не сводя глаз. Время растянулось, как мёд. Каждый шаг был вечностью. Она видела, как приподнялась его грудь — он вдохнул, словно готовясь нырнуть в глубину. Видела, как дрогнули его губы — то ли в улыбке, то ли в молитве. Видела, как в его глазах, голубых и глубоких, отразилось пламя свечей.

Отец остановился у первой ступени. Лианна почувствовала, как он сжал её руку — крепче, чем следовало.

— Я горжусь тобой, — прошептал он, не глядя на неё. — И твоя мать гордилась бы тоже.

А потом он отпустил её.

Алтарь был сложен из белого камня, и на нём, в золотых подсвечниках, горели свечи — по три с каждой стороны. Над алтарём, в круглом окне, сиял витраж: белый волк, застывший в прыжке, с голубыми сапфировыми глазами, в которые был вставлен настоящий лунный камень. Свет, проходя сквозь него, окрашивался в серебристо-голубой оттенок и падал на алтарь, как благословение луны.

И она сделала последний шаг к алтарю — к нему. К своему волку. К своей судьбе.

Она подняла голову и посмотрела вперёд.

Глава 28.

Эйнар протянул ей руку, когда она подошла к ступеням алтаря. Его ладонь была тёплой, твёрдой, и Лианна вложила в неё свою — дрожащую, но решительную. Он помог ей подняться, и они встали рядом, лицом к алтарю, к витражу с белым волком, к епископу, который уже ждал их.

Епископ Верхейма был не похож на священников, которых Лианна видела в Аркендейле. Высокий, худощавый, с седыми волосами, убранными в простой пучок, он был облачён в белые ризы, расшитые серебряными нитями, и держался со спокойным достоинством. В его янтарных глазах — он тоже был оборотнем, хотя и выбрал путь служения, а не меча, — светилась мудрость, глубокая, как древние камни, на которых стояла часовня.

Он поднял руки, призывая к тишине, и заговорил. Его голос, низкий и звучный, разнёсся под сводами, и каждое слово падало в тишину, как капля в чашу.

— Братья и сёстры, — произнёс он, — мы собрались здесь, в этом священном месте, под взглядом луны и предков, чтобы соединить два сердца, две души и два рода. Эйнар Серебряный Плащ, наследный принц Верлорна, и Лианна Корвейская, дочь Королевства людей Аркендейла. Они прошли долгий путь, чтобы стоять здесь сегодня. Через тьму, через годы разлуки, через боль и сомнения. И теперь их путь сливается в один.

Он повернулся к Эйнару.

— Эйнар Серебряный Плащ, — произнёс епископ, — готов ли ты взять эту женщину в жёны? Готов ли ты любить её, оберегать её и хранить ей верность во все дни твоей жизни?

Эйнар не отводил взгляда от Лианны. Его голос прозвучал твёрдо и ясно:

— Готов. Клянусь луной и всем, что мне дорого.

Епископ повернулся к Лианне.

— Лианна Корвейская, — произнёс он, — готова ли ты взять этого мужчину в мужья? Готова ли ты любить его, оберегать его и хранить ему верность во все дни твоей жизни?

Лианна посмотрела на Эйнара. На его белые волосы, на его голубые глаза, на его губы, которые сейчас дрогнули в едва заметной улыбке. И ответила:

— Готова. Клянусь луной и всем, что мне дорого.

Епископ кивнул и сделал знак. Вперёд выступили двое служек в белых одеждах, — и подали ему два кольца. Они лежали на бархатной подушечке: одно — золотое, с выгравированным бегущим волком, второе — тонкое, изящное, с крошечным сапфиром, тем самым, что сиял на подвеске, подаренной Эйнаром на рыночной площади.

— Обменяйтесь кольцами, — произнёс епископ, — в знак вашего союза. Ибо кольцо — это круг, не имеющий конца, и такова же должна быть ваша любовь.