Одежда на нём была чужой, взятой, видимо, в прачечной: простая льняная рубаха, тёмные штаны, шерстяная безрукавка. Всё это сидело на нём немного мешковато — вещи явно принадлежали кому-то пониже ростом, — но даже это не портило общего впечатления. Он был... Лианна не сразу подобрала слово. Прекрасен. Да, именно так. Прекрасен той дикой, нечеловеческой красотой, которую она видела раньше только во сне — в том самом сне о Лунном Чертоге.

— Я не мог прийти к тебе таким грязным, — сказал Эйнар вместо приветствия. Голос его звучал низко, но уже без прежней натуги. — Там, внизу, есть купальни. И прачечная. Я взял чистые вещи.

— Ты... — Лианна запнулась. — Ты выглядишь...

Она не договорила. Слова застряли в горле. Она просто смотрела на него, и щёки её заливались румянцем. Эйнар шагнул ближе, опустился на пушистый ковёр, что лежал у камина. Этот ковёр Лианна помнила с детства: мать когда-то привезла его из восточных земель, и он был единственной по-настоящему красивой вещью в спальне — тёмно-бордовый, с вытканными золотыми нитями узорами в виде дубовых листьев. Вокруг ковра лежали подушки — большие, квадратные, набитые гусиным пухом, в наволочках из выцветшего бархата.

Эйнар опустился на подушки с той естественной, звериной грацией, которая была в каждом его движении. Он не сел — он устроился, скрестив ноги, облокотившись спиной на каминную решётку, и теперь смотрел на Лианну снизу вверх, как будто всегда здесь сидел. Огонь камина золотил его белые волосы, и мокрые пряди, ещё не успевшие высохнуть, блестели, как расплавленное серебро. В этом свете, среди подушек, на старом восточном ковре, он казался не узником, не оборотнем — а принцем из сказки. Тем самым, которого она видела во сне.

— Ты обещала сладости, — напомнил он, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на лукавство.

Лианна, всё ещё не в силах отвести от него глаз, взяла с подноса тарелку с пирогом и, вместо того чтобы остаться в постели, тоже опустилась на ковёр. Села напротив, подобрав под себя ноги, поставила тарелку между ними. Теперь они были на одном уровне — её глаза прямо напротив его глаз. И это было ещё более странно. И ещё более правильно.

Лианна рассмеялась — тихо, чтобы не разбудить никого в коридоре, — и придвинула к нему поднос.

— Вот. Пирог с орехами. Морковь. Мясо. Сыр. Яблоки.

Эйнар взял пирог и откусил. Его глаза на мгновение закрылись — то ли от удовольствия, то ли оттого, что он всё ещё не привык к такой еде. Лианна налила себе отвара и сидела, обхватив чашку ладонями, глядя, как он ест. Ей нравилось смотреть на него. Нравилось, как он двигается — с той особой, звериной грацией, которая была в нём даже сейчас, когда он просто сидел и жевал пирог. Нравилось, как огонь камина отражается в его волосах, делая их то серебряными, то золотыми.

— Покажи мне свои книги, — попросил он, когда с пирогом было покончено.

Она доставала с полок то один том, то другой — старый бестиарий, атлас звёздного неба, «Сказания о Звёздных Королях», — и объясняла, что в них. Эйнар слушал, задавал вопросы, и его вопросы были такими точными, такими глубокими, что Лианна иногда замолкала, не зная ответа. Он думал не как ребёнок. Он думал как... как будущий лорд.

Они просидели так до глубокой ночи. Отвар давно остыл. Свечи догорали до половины. За окном луна наконец вышла из-за туч и залила комнату серебристым светом. Эйнар поднялся.

— Мне пора, — сказал он. — Скоро рассвет.

Лианна кивнула, хотя внутри всё кричало: «Останься». Она проводила его до окна. Он задержался на мгновение — посмотрел на неё, коснулся пальцами её руки, легко, почти невесомо.

— Завтра, — сказал он. — Я приду снова.

И исчез — растворился в ночи, как сон, как тень, как волк, возвращающийся в лес.

Лианна закрыла окно и прижалась лбом к холодному стеклу.

Почти каждую ночь, едва замок затихал и последние слуги расходились по каморкам, Эйнар приходил в её покои.

Он появлялся бесшумно. Лианна ждала его, сидя у камина, и каждый раз, когда белая голова показывалась в проёме, её сердце давало сбой — раз, другой, — а потом пускалось вскачь.

Они устраивались на ковре у огня. Лианна заранее приносила с кухни всё, что удавалось стащить: медовые лепёшки, орехи в сахаре, ломти вяленого мяса, яблоки, сыр. Эйнар ел медленно, с достоинством, но Лианна уже знала: если положить перед ним кусок пирога, он исчезнет первым. Сладкое он любил почти так же, как её книги.

А книги они читали каждую ночь. Теперь не по слогам, не по словам — Эйнар читал свободно, с выражением, иногда даже поправляя её, если она запиналась. Он проглатывал страницу за страницей, как голодный проглатывает хлеб, и требовал ещё. «Сказания о Звёздных Королях» сменились потрёпанным сборником легенд. Эйнар впитывал всё: имена созвездий, повадки грифонов, историю древних войн. И когда он поднимал голову от книги, в его голубых глазах горел огонь — не тот, прежний, затравленный, а новый, живой, жадный до знаний.

Иногда они не читали. Иногда они просто говорили. Вернее, Лианна говорила — о море, о чайках, о том, как пахнут розы в саду её матери. А Эйнар слушал, обхватив колени руками и положив на них подбородок, и в эти минуты его лицо становилось таким спокойным, таким умиротворённым, что у Лианны щемило сердце. Он был дома. Не в камере, не в подземелье, а здесь — на ковре, среди подушек, рядом с ней.

Они смеялись — тихо, вполголоса, зажимая рты ладонями, чтобы не разбудить Эльзу или, упаси бог, леди Изольду. Однажды Эйнар, пробуя медовую лепёшку, уронил её на рубаху и так забавно нахмурился, разглядывая липкое пятно, что Лианна прыснула в кулак. Он поднял на неё глаза — сперва удивлённые, потом озорные — и тоже улыбнулся. Не той скупой, едва заметной улыбкой, которую она видела раньше, а настоящей, открытой. И от этой улыбки в груди у неё разлилось тепло — такое, будто она выпила целый кувшин горячего отвара.

Они говорили о разном. О том, что звёзды — это огни далёких костров. О том, что драконы, возможно, ещё живы. О том, что где-то за морем есть земли, где никогда не бывает зимы. Эйнар рассказывал ей о своём народе — скупо, обрывками, — но даже эти обрывки были драгоценны. Лианна узнала, что его род называется Серебряный Плащ, что луна для оборотней — не просто светило, а божество, и что в полнолуние их сила удваивается. Он не говорил о войне, не говорил об отце Лианны, не говорил о том, что случилось с его семьёй. А она не спрашивала. Она боялась спугнуть это хрупкое, едва родившееся счастье.

А под утро, когда небо за окном начинало сереть, а звёзды гасли одна за другой, Эйнар поднимался. Он никогда не говорил «прощай» — только «завтра». И исчезал, растворившись в предрассветных сумерках, как волк, как тень, как сон, который боишься забыть. Лианна закрывала окно, прижималась лбом к холодному стеклу и ещё долго стояла так, чувствуя, как в груди колотится сердце. Он придёт завтра. Обязательно. Как всегда.

Глава 8.

Зима вступила в свои права.

Она пришла не мягкой поступью, а ударила сразу — ледяным ветром, что выл в бойницах замка, как голодный зверь, и снегом, который за одну ночь укрыл скалы и крыши толстым белым одеялом. Море Туманов почернело и стало злым: волны с грохотом разбивались о скалы, вздымая тучи ледяных брызг. Дни сделались короткими и серыми, а ночи — долгими и морозными. В замке стало ещё холоднее, чем обычно: сквозняки гуляли по коридорам, и даже камины, которые топили, не жалея дров, не могли прогнать сырость, засевшую в древних камнях.

Но Лианна почти не замечала холода. Её грела тайна. Каждую ночь, когда замок затихал и луна поднималась над старым дубом, Эйнар приходил в её покои. Теперь он делал это почти не таясь. Когда пустая камера обнаружилась, стражники доложили графу — и тот лишь отмахнулся.

— Волчонок слаб, — произнёс он равнодушно, глядя в окно на заснеженные скалы. — Сгинет в ледяных пустынях, как все его сородичи.

Никто не искал беглеца. Никто не рыскал по замку. Всем было всё равно. И это равнодушие стало для Эйнара лучшей защитой.