На следующий день она принесла ключ.

Это был старый, ржавый ключ от кандалов — она нашла его в ящике у тюремщика, пока тот спал пьяным сном. Ключ подходил к замку на его цепях, и Лианна долго возилась, прежде чем замок щёлкнул и кандалы со звоном упали на каменный пол. Эйнар потёр запястья, — и впервые за долгое время свободно пошевелил руками. Он посмотрел на свои ладони так, словно видел их впервые.

Теперь решётка всё ещё разделяла их. Но кандалов больше не было. И когда Лианна садилась на холодный камень напротив камеры, Эйнар мог подойти ближе, взять книгу из её рук, коснуться пальцами прутьев — с той стороны. Они сидели почти рядом. Их разделяли только железные прутья, но и эта преграда теперь казалась тоньше.

— Эйнар, — сказала Лианна однажды вечером, когда они вместе разглядывали картинку в книге. — Ты очень быстро учишься. Ты умный. Сильнее меня.

— Ты... учитель, — ответил он, и в его голосе прозвучала благодарность, глубокая и искренняя. — Ты... Лиан.

И снова её имя в его устах прозвучало как песня.

Лианна улыбнулась и подумала: когда-нибудь он расскажет ей всё. Когда-нибудь боль утихнет, и он сможет говорить о прошлом. А пока — она будет рядом. Каждый вечер. Столько, сколько потребуется.

Глава 6.

Всё началось с лёгкого недомогания — того, на какое не обращаешь внимания.

Сперва Лианна просто замёрзла. В подземелье всегда было холодно, но в тот вечер сырость пробралась под плащ, под шерстяное платье, под самую кожу. Она просидела у решётки дольше обычного — они с Эйнаром читали новую главу из книги сказок, и время пролетело незаметно. Когда она поднялась наверх, зубы её стучали, а пальцы онемели так, что она едва могла удержать свечу.

— Проклятый сквозняк, — пробормотала она, забираясь в постель. — Ничего. Высплюсь — и всё пройдёт.

Не прошло.

Наутро она проснулась с тяжёлой головой и неприятным першением в горле. За завтраком Эльза заметила, что госпожа почти не притронулась к еде, и подозрительно прищурилась.

— Вы какая-то бледная, леди Лианна. И кашляете. Не заболели?

— Нет, — ответила Лианна, подавляя новый приступ кашля. — Просто... водички попила холодной.

— Водички, — недоверчиво повторила Эльза. — Ну-ну.

К вечеру стало хуже. Кашель усилился, сделался сухим и надсадным, раздирающим грудь. Лианна сидела на уроке у мэтра Бейла, но не слышала ни слова — перед глазами всё плыло, и строки на пергаменте сливались в одну серую полосу. Ночью она всё-таки спустилась к Эйнару, но просидела всего полчаса и ушла раньше обычного, сославшись на усталость. Он посмотрел на неё внимательно и тихо спросил:

— Лиан, ты заболела?

— Нет, — солгала она. — Просто устала.

А на следующее утро она не смогла встать с постели. Жар накатил внезапно, как волна, — горячий, душный, застилающий глаза мутной пеленой. Голова стала чугунной, тело — ватным. Эльза, пришедшая с завтраком, едва не выронила поднос.

— Матерь Божья! — воскликнула она, прижимая ладонь ко лбу Лианны. — Да вы же горите! Весь лоб в огне! Почему вы вчера ничего не сказали? Почему не позвали меня? Почему...

— Эльза, — прошептала Лианна, — перестань. Пожалуйста. Лианна перекатилась на другой бок, завернувшись в одеяло.

Служанка всплеснула руками и выбежала за лекарем. С этого дня Лианна стала пленницей собственной спальни — не менее надёжной, чем камера Эйнара.

К полудню пришёл лекарь — сухой, как осенний лист, старик по имени мэтр Корвин. Он долго щупал пульс, заглядывал в глаза, слушал дыхание, прижимаясь ухом к её спине. От его рук пахло уксусом и сушёной полынью.

— Простуда, — изрёк он наконец, выпрямляясь. — Глубокая. Лёгкие захватило. Будем лечить пиявками и горчичными обёртываниями. И отваром из мать-и-мачехи с мёдом. Каждые три часа.

— Она поправится? — спросила Эльза, комкая в руках край передника.

— Поправится, — кивнул лекарь. — Если не вставать с постели. Никаких сквозняков. Никаких прогулок. И полный покой.

Лианна услышала эти слова и закрыла глаза. Полный покой означал одно: она не сможет спуститься в подземелье. Эйнар останется один. Снова. Как тогда, в ночь приезда Блэквуда. Он будет ждать её, смотреть в темноту, гадать, что случилось. А она не придёт. И не объяснит. И не передаст даже записки.

Жар то отпускал, то накатывал с новой силой, и тогда Лианна металась в постели, сбрасывая одеяло и бредя наяву. Ей снились странные, рваные сны: то она бежала по бесконечному коридору, пытаясь найти дверь в подземелье, а двери всё не было; то видела Эйнара, стоящего у решётки, и его голубые глаза смотрели на неё с укором; то её отец говорил ей: «Ты похожа на мать», — а мать стояла рядом, но Лианна не могла разглядеть её лица.

Лианна лежала в постели, бледная, с синяками под глазами, и смотрела в потолок. Эльза поила её отваром, меняла компрессы, подкладывала дрова в камин. А Лианна думала только об одном. «Эйнар. Он там один. Он не знает, что со мной. Он, наверное, думает, что я его бросила. Или что меня раскрыли и наказали. Или что я умерла».

От этой мысли ей становилось ещё хуже. Она сжимала в ладони кусочек янтаря — подарок Кайла, который по-прежнему лежал на прикроватном столике, — и молча молилась неизвестно кому. Только бы он продержался. Только бы не отчаялся. Только бы поверил, что она вернётся.

Эйнар.

Первый день без неё Эйнар просто ждал. Он сидел у прутьев, прижавшись лбом к холодному железу, и смотрел в темноту коридора. Свеча, которую она обычно ставила на пол, не горела. Темнота была полной. Но он не боялся темноты — он боялся тишины, которая наступала, когда она не приходила.

«Она придёт», — сказал он себе. Она всегда приходила. Каждый вечер. Она садилась у решётки, раскрывала книгу и говорила: «Смотри, Эйнар. Это дерево. Это река. Это замок». И он смотрел. И повторял. И учился быть человеком — для неё.

Но в этот вечер она не пришла.

На второй день к голоду — с которым он давно свыкся — добавилась тревога. Она была глухой, ноющей, как боль в заживающей ране. Эйнар мерил шагами камеру, прислушивался к каждому звуку, доносившемуся сверху. Там, наверху, что-то происходило. Что-то, чего он не знал. Он чувствовал это не разумом, а чем-то более древним — тем, что просыпалось в нём в полнолуние и заставляло кровь бежать быстрее. Запахи. Звуки. Невидимые нити, связывающие его с ней.

Где Лиан? Почему её нет? Она не могла просто забыть. Она не могла просто бросить его. Она была не такая. Значит, что-то случилось. Что-то плохое.

На третий день он не выдержал.

Тревога переросла в глухую, неконтролируемую ярость — ту самую, что помогала его народу выживать в самых страшных битвах. Он подошёл к решётке и взялся за прутья обеими руками. Железо было холодным и ржавым. Оно впивалось в ладони, но Эйнар не чувствовал боли. Он закрыл глаза и сосредоточился. Где-то глубоко внутри, в самой сердцевине его существа, пробудился зверь. Мышцы налились силой, кости загудели, и он рванул прутья на себя — раз, другой, третий.

Замок хрустнул и сдался. Металл заскрежетал, и решётка, прослужившая верой и правдой не одно десятилетие, подалась. Эйнар выскользнул в коридор. Он был свободен.

Но свобода сейчас не имела значения. Имела значение только она.

Он никогда не был в верхних покоях замка, но ему не нужна была карта. Он запомнил её запах с первой встречи — ещё там, в камере, когда она, бледная и испуганная, просунула ему хлеб сквозь прутья. С тех пор этот запах стал для него якорем, компасом, маяком. Травы, которыми пахло её платье. Воск от свечи. Свежий ветер с моря. И что-то ещё — что-то тёплое, живое, чему не было названия на человеческом языке, но что Эйнар знал так же хорошо, как биение собственного сердца.

Он крался по коридорам замка, как тень. Ночь была тёмной и безлунной — идеальное время для охоты. Он миновал стражников, которые дремали у входа в главный зал. Проскользнул мимо кухни, где повариха гремела горшками. Поднялся по винтовой лестнице в восточное крыло — и остановился у двери, из-под которой пробивалась тонкая полоска света.