— Кто ты? — прошептала она.

Мальчик молчал. Он даже не шевельнулся, только продолжал смотреть на неё этим жутким, немигающим взглядом. Лианна вдруг поняла, что он не ребёнок — во всяком случае, не маленький. Ему было лет пятнадцать, может, чуть меньше. Подросток. Худой, измождённый, но в чертах его лица, угадывавшихся под слоем грязи, было что-то благородное — высокие скулы, прямой нос, твёрдая линия рта.

— Ты пленник? — спросила она снова, и голос её прозвучал громче, чем ей хотелось. — Тебя взяли в том походе?

Никакого ответа. Только дыхание — ровное, глубокое.

— Я Лианна, — сказала она, делая полшага вперёд. — Дочь графа. Я не причиню тебе зла.

При слове «граф» мальчик дёрнулся. Это было почти незаметное движение — лишь пальцы сильнее сжали колени, а в глазах мелькнуло что-то, похожее на страх, смешанный с ненавистью. Лианна это заметила и тут же пожалела о своих словах.

— Мой отец... — начала она, но не закончила. Что она могла сказать? Что её отец — тот самый человек, который сжёг его дом и бросил его в эту камеру? Что она не такая, как он? Слова казались пустыми и жалкими.

Она замолчала. Они смотрели друг на друга сквозь ржавые прутья решётки — дочь охотника и пойманный зверь. Свеча между ними дрожала, и тени на стенах плясали свой безмолвный танец.

— Ты, наверное, голоден, — сказала наконец Лианна.

Мальчик не ответил. Но когда она, поставив свечу на пол, сунула руку в карман и достала половину булки и кусочек сыра — остатки собственного ужина, — его глаза на мгновение метнулись к хлебу. Только на мгновение. Потом снова уставились на неё. Настороженные. Недоверяющие.

— Вот, возьми. — Она просунула булку и сыр сквозь прутья и положила на пол камеры. — Это не отрава. Смотри.

Она отломила кусочек и съела сама — быстро, почти не жуя. Мальчик проводил её руку взглядом, но с места не сдвинулся.

— Не хочешь при мне — хорошо, — сказала Лианна, отступая. — Я уйду. Но я вернусь завтра. И ты увидишь, что я тебе не враг. Она оставила ему свой тёплый платок, потому что с севера тянуло ледяным сквозняком, и ушла далеко за полночь.

Она взяла свечу и пошла прочь, чувствуя, как сердце колотится в груди. У самой лестницы она обернулась. Мальчик не двинулся с места, но ей показалось — или это был обман дрожащего света? — что его пальцы чуть-чуть разжались.

После смерти матери мир в замке словно выцвел. Леди Элинор угасла медленно, как свеча, у которой не осталось воска. Никто не знал точно, что за хворь забрала её — одни говорили о лихорадке, другие шептались о проклятии, третьи и вовсе о тоске, что сжирала её изнутри. Она угасала три долгих месяца, и всё это время Лианна, которой тогда было девять, сидела у её постели, держала за руку и читала вслух старые эльфийские легенды — единственное, что ещё приносило матери облегчение.

В последний вечер леди Элинор пришла в себя. Она погладила дочь по щеке исхудавшей, почти прозрачной рукой и прошептала:

— Ты сильнее, чем думаешь. Когда-нибудь ты это поймёшь.

А потом закрыла глаза и больше не открыла.

Лианна не плакала на похоронах. Она стояла у могилы, прямая и бледная, как надгробная статуя, и смотрела, как серый камень скрывает гроб. Граф Корвейский стоял рядом, но не сказал дочери ни слова. Он вообще не смотрел в её сторону. Возможно, потому что в лице Лианны слишком ясно проступали черты покойной жены — тот же разрез глаз, та же линия губ, — и видеть это было ему невыносимо. А возможно просто потому, что скорбь по жене не входила в список его привычных занятий.

Лианна осиротела в девять лет. Но настоящее сиротство, как она поняла позже, началось не со смертью матери, а с приходом мачехи.

Граф недолго носил траур.

Всего три месяца — ровно столько, сколько требовали приличия. А потом в Вороньем Гнезде появилась леди Изольда, вдова из южного баронства, — женщина с ледяными глазами цвета речной гальки и улыбкой, которая никогда не доходила до этих глаз. Ей было около тридцати пяти, она была хороша собой той особенной, хищной красотой, что не увядает с годами, а лишь обтачивается, как клинок. У неё были золотистые волосы, уложенные в замысловатую причёску, платья из бархата и шёлка, и цепкий ум, который она прятала под маской светской любезности.

Граф женился на ней не по любви — он вообще не умел любить, — а по расчёту. Изольда принесла с собой богатое приданое и связи при дворе, а графу нужны были деньги для новых походов и союзники для старых распрей. Они заключили сделку, скреплённую брачным обетом, и оба остались довольны.

Никто не спросил Лианну, что она думает о новой матери. А если бы спросили, она бы не ответила.

Первые недели Изольда пыталась изображать привязанность. Она дарила падчерице ленты и флаконы духов, сажала рядом за ужином и расспрашивала о книгах, которые та читает. Но Лианна быстро почувствовала фальшь. За каждым вопросом стоял не интерес, а оценка. За каждой улыбкой — холодный расчёт. Изольда смотрела на неё, как купец смотрит на чужой товар: не то, чтобы совсем ненужный, но и ценности особой не представляющий.

— У тебя красивые глаза, — сказала ей Изольда однажды за ужином, отпивая вино. — Как у матери?

— Да, — коротко ответила Лианна.

Шли месяцы, и притворство Изольды истончалось, как позолота на дешёвом кольце. Она перестала интересоваться книгами падчерицы, её прогулками, её мыслями. Лианна стала для неё пустым местом — девочкой, которая занимала комнату в замке, но не занимала места в её планах. Изольду интересовали только престиж замка, приемы, красивые наряды. Она тратила деньги с размахом: новые наряды, драгоценности, эльфийские безделушки, за которыми посылала аж в Светлый Лес. Она перестроила главный зал и выбросила старую мебель — ту самую, которую выбирала ещё леди Элинор. Она наняла новых слуг и уволила старых, включая тех, кто помнил первую жену графа. И лишь нянька Марта удержалась чудом — может, потому что Изольда считала её слишком незначительной, чтобы тратить на неё гнев.

С Лианной они почти не разговаривали. Иногда мачеха бросала ей через стол короткие замечания: «Ты опять сидела в библиотеке? От этого у тебя испортится цвет лица». Или: «Твоё платье слишком тёмное для твоего возраста. Ты похожа на ворону. С этим мальчишкой вечно носишься». Лианна не отвечала. Она рано научилась прятать свои чувства за непроницаемой маской вежливого равнодушия.

Хуже всего было то, что отец не вмешивался. Он вообще, казалось, перестал замечать дочь. Изольда взяла хозяйство в свои руки, и графа это устраивало. Он проводил дни в походах или в зале совета, а вечерами пил вино и слушал доклады. Лианна могла неделями не попадаться ему на глаза — и он не спрашивал о ней.

— Твой отец занят, — говорила Изольда с той самой ледяной улыбкой. — Не досаждай ему по пустякам.

И Лианна не досаждала. Она всё больше времени проводила в одиночестве. Читала книги из старой библиотеки — те, что ещё не выбросили. Смотрела в окно на море. Спускалась в подземелье с Кайлом, или могла долго там бродить одна.

Подниматься пришлось долго. Винтовая лестница, стёртая тысячами шагов, уходила вверх, в темноту, и каждый поворот открывал новый пролёт, новую полосу мрака, которую свеча выхватывала из небытия. Стены здесь были сложены из грубого камня, холодного и влажного на ощупь, и кое-где по ним сочилась вода — медленно, капля за каплей, словно замок плакал беззвучными слезами. Где-то в темноте пискнула крыса, и Лианна вздрогнула, прижав руку к груди. Она никогда не боялась крыс, но сегодня каждый звук казался полным скрытой угрозы.

Наконец лестница кончилась, и Лианна вышла в коридор первого этажа. Здесь было теплее. Факелы на стенах уже догорели, и лишь один, последний, ещё чадил в железном кольце, отбрасывая на каменные плиты неровные оранжевые блики. Где-то далеко, за глухими дверями, ещё слышался гул пира — приглушённый, как рокот далёкого прибоя. Отец и его гости, видно, и не думали расходиться.

Лианна кралась по коридору, стараясь ступать бесшумно. Она знала каждый скрипучий камень, каждую половицу, что могла выдать её, и обходила их по памяти, как зверёк, привыкший к охоте. Тени метались по стенам, и в их танце ей чудились странные фигуры — то ли призраки, то ли просто игра воображения, разбуженного сегодняшней встречей.