Формально он числился оруженосцем, но без рыцаря, которому мог бы прислуживать. Седрик, сделавшийся к тому времени правой рукой отца, невзлюбил мальчишку сразу — возможно, потому что Кайл был всем тем, чем сам Седрик не был: честным, трудолюбивым, не способным на подлость. Брат не гнал его, памятуя о долге перед покойным сэром Олдриком, но и не приближал. Кайлу досталась самая чёрная работа: чистить конюшни, править сбрую, объезжать молодых лошадей. Он ел за одним столом с прислугой, спал в комнате в крыле прислуги, он держался с достоинством, которое не могли сломить ни насмешки, ни косые взгляды.

Мать Кайла, леди Анна, после гибели мужа ушла в монастырь Святой Агнессы, что стоял на острове у восточного побережья. Она не вынесла горя — или, может быть, просто устала от мира, в котором женщины теряли мужей с той же неизбежностью, с какой осень сменяет лето. Кайл видел её раз в год, когда монастырь открывал ворота для паломников. В эти дни он надевал свою единственную приличную рубаху, садился в лодку и плыл через пролив. Мать гладила его по голове, называла «мой маленький рыцарь» и плакала. Кайл возвращался в замок с тяжёлым сердцем, но никогда не показывал этого.

Их дружба с Лианной началась задолго до всех этих потерь — ещё когда оба были детьми, а леди Элинор была жива. Мать Лианны и леди Анна дружили, и Кайл часто бывал в замке вместе с родителями. Маленькая Лианна, едва научившаяся ходить, таскала его за рукав, требуя играть. Кайл, который был старше на четыре года, сперва отмахивался — какая игра с малышнёй? Но Лианна умела быть настойчивой. Она заставляла его строить замки из песка на пляже, искать сокровища в прибрежных пещерах, слушать её бесконечные пересказы книг, которые ей читала мать. Постепенно Кайл привык. Потом — привязался. А потом уже и не представлял своей жизни без этой странной, тихой девочки, которая смотрела на мир так, будто видела в нём что-то, скрытое от остальных.

Когда умерла леди Элинор, а следом погиб сэр Олдрик, их общее горе сблизило их ещё сильнее. Они не говорили об этом — дети редко говорят о таких вещах вслух. Но Кайл был рядом, когда Лианна плакала ночами, уткнувшись в материнский плащ. А Лианна была рядом, когда Кайл, сжав зубы, учился жить без отца и без дома. Она никогда не жалела его — она просто была. И этого оказывалось достаточно.

Теперь Кайлу было шестнадцать. Он вытянулся, раздался в плечах, но всё ещё сохранял ту мальчишескую угловатость, которая так шла ему. Девушки из деревни заглядывались на него, когда он проезжал мимо на гнедом мерине, но Кайл этого словно не замечал. Его сердце было занято. Занято той, кто об этом даже не догадывалась.

Он вышел из конюшни, вытирая лицо краем чистой тряпицы. Вода ещё блестела на его висках, а мокрые волосы потемнели и прилипли ко лбу. Он улыбнулся Лианне — чуть смущённо, как всегда, — и кивнул в сторону калитки.

— Идём? Пока твоя мачеха не хватилась.

— Идём, — ответила Лианна.

Они пошли — мимо дозорной башни, мимо оружейной, где звенели молоты, мимо псарни, откуда доносился заливистый лай, — к малой калитке, что вела к тропе.

Лианна знала эту тропу наизусть: каждый камень, каждую выбоину, каждый куст терновника, цепляющегося за подол. Они с Кайлом исходили её вдоль и поперёк ещё детьми, когда мать была жива и в замке ещё звучал смех.

Тропа вилась вниз по скалистому склону, петляя между валунами, поросшими серо-зелёным мхом, и чахлыми соснами, пригнутыми ветром. Ветер дул с моря — свежий, солёный, пропитанный запахом водорослей и чего-то древнего, что Лианна всегда связывала с детством. Чайки кричали над головой, и их крики отражались от скал, множась и рассыпаясь эхом.

Кайл шёл впереди, протягивая ей руку на самых крутых участках. Его ладонь была тёплой и шершавой — ладонь человека, привыкшего к работе. Лианна опиралась на неё, но лишь на мгновение: она знала, что он будет держать её столько, сколько нужно, и от этой мысли становилось спокойно.

Они спустились на песчаный берег, зажатый между двумя скалистыми мысами, и Кайл, не говоря ни слова, стянул с плеч свою потёртую кожаную куртку. Он расстелил её на песке — аккуратно, чтобы не попала галька, — и жестом пригласил Лианну садиться. Песок здесь был мелкий, почти белый, перемешанный с крошевом ракушек, и солнце ещё не успело остудить его после полудня. От куртки пахло кожей, лошадьми и чем-то ещё — тем особым, едва уловимым запахом, который Лианна с детства связывала с Кайлом: запахом свежего ветра, смолы и надёжности.

— Садись, — сказал он. — Твоё платье испачкается.

— Оно и так уже в песке, — улыбнулась Лианна, но послушно опустилась на куртку, подобрав под себя ноги. Кайл сел рядом — не слишком близко, чтобы не смущать, но достаточно, чтобы она чувствовала его плечо.

Море сегодня было спокойным — необычно для осени. Волны накатывали на песок медленно, лениво, оставляя после себя пенную кайму и мокрые отблески, в которых отражалось бледное солнце. Чайки кружили над скалами, выписывая в небе медленные круги. Лианна долго молчала, глядя на горизонт, а потом, сама не зная почему, начала рассказывать.

— Мне сегодня приснился странный сон, — сказала она тихо. — Огромный зал, своды уходили прямо в небо, и там, где должна быть крыша, сияли звёзды. Колонны из живых деревьев, огонь без дыма... И человек. Мужчина. С белыми волосами, как лунный свет. И с голубыми глазами.

Кайл, который до этого рассеянно чертил что-то на песке, замер.

— Белые волосы? — переспросил он, и его голос прозвучал странно, напряжённо. — И голубые глаза?

Лианна повернулась к нему. Его лицо оставалось спокойным, но что-то в нём изменилось — едва уловимо, как тень облака, пробежавшая по воде. Желваки на скулах дрогнули. Пальцы, державшие щепку, сжались чуть сильнее, чем нужно.

— Ты думаешь, это что-то значит? — спросила она.

Кайл помолчал. Потом медленно, тщательно подбирая слова, ответил:

— Не знаю. Но моя бабушка говорила, что сны — это язык, на котором с нами говорит судьба.

Он отвернулся к морю, и Лианна заметила, как напряглись его плечи. Она знала этот жест — так Кайл делал, когда хотел что-то сказать, но не решался. Она не стала торопить его. Просто сидела рядом, чувствуя, как нагретая солнцем кожа куртки согревает её даже сквозь платье, и ждала. Море накатывало на песок — размеренно, спокойно, словно напоминая, что у каждого разговора есть свой ритм и его не стоит подгонять.

— Не принимай сон близко к сердцу, — сказал Кайл.

— Я не принимаю близко к сердцу, — возразила Лианна, но голос её прозвучал неубедительно.

— Конечно, не принимаешь. — Кайл позволил себе улыбнуться, но улыбка вышла невесёлой. — Ты просто ходишь сама не своя с самого утра, смотришь в одну точку и не слышишь, что тебе говорят. Я же тебя знаю, Лианна. Ты всегда была такой: если что-то запало в душу — всё, не вытащить.

Она опустила глаза. Он был прав. Он всегда был прав, когда дело касалось её. И от этого становилось тепло и чуточку грустно одновременно.

— Просто этот сон был... слишком настоящим, — сказала она тихо. — Как будто я правда там была. Как будто этот человек... он знал меня. А я знала его. Но я никогда не видела его раньше.

Ветер трепал волосы Лианны, выбивая прядки из утренней причёски. Море шумело ровно, спокойно, словно напоминая, что всё проходит — и тревога, и страх, и даже жизнь.

— Может, увидишь когда-нибудь, — сказал Кайл задумчиво. — Если судьбе будет угодно.

Он произнёс это так просто, что Лианна не нашлась с ответом. Они сидели на берегу, и молча смотрели на море. Чайки кружили над скалами, выписывая в небе медленные круги. Где-то далеко, у горизонта, темнела полоска тумана — предвестник вечернего шторма.

— Знаешь, — сказала Лианна вдруг, — я рада, что ты здесь. Что ты есть.

Кайл вздрогнул. Она редко говорила такие вещи вслух. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. «Я люблю тебя с тех пор, как мы детьми строили замки из песка. Я люблю тебя каждую минуту каждого дня, и это самая сладкая и самая горькая правда моей жизни». Но он не сказал этого. Не посмел.